62. Роман

Ночь — самое удивительное время суток. Время, когда в голову приходят невероятные, а иногда и совершенно безумные идеи. Время, когда усиливается работоспособность всего организма… В частности, моего организма. Я люблю ночь с её таинственной мрачной эластичностью, сонмищем ярких небесных светил и возможностью трактовать это явление по-разному, в зависимости от настроения. Прошлая ночь стала, наверное, одной из лучших, несмотря на то, что провёл я её не в ремонтном боксе. Думаю, что даже если очень захочу — не сумею забыть. Ну, если, конечно, живым отсюда выйду. Та ночь заставляла хотеть большего, вытягивала скрытое — горько-сладкое и… настоящее. Та ночь светила нам звёздами…

Эта ночь пугает скоплением гигантских светящихся газовых шаров, внутри которых бурлит термоядерная реакция. Ещё вчера они казались звёздами… Вчера я казался счастливым…

Но, как обычно, я не желаю быстрее прогнать эту ночь. Я не знаю, что принесёт мне завтрашний день… И я боюсь наступления утра.

***

Пётр Мендель — имя очень громкое, отмеченное знаком качества. Однако обладатель сего прославленного имени, скандально известный адвокат, по какому-то недоразумению сидит сейчас напротив меня, демонстрируя насмешливый прищур проницательных глаз и хищную улыбку.

С удивлением выяснив, что Мендель — мой защитник, я уже понимаю, что надолго здесь не задержусь. Не без облегчения понимаю. Первые несколько часов моей неволи дались мне нелегко. Били грамотно, методично и жёстко. И хотя мне так и не удалось абстрагироваться от боли, я справедливо полагал, что быть забитым насмерть — никак не хуже, чем отбывать огромный срок за преступления, которые не совершал. А взять на себя мне следовало немало чужих грехов. Жить очень хотелось. И даже осознание того, что в этом мире я никому не нужен, не отбило жажду жизни. Не знаю, на сколько часов или дней меня хватило бы, но хочется думать, что не сломали бы, заставив подписать бредовые признания.

Проверить, к счастью, так и не пришлось — появился крутой адвокат и, подмигнув мне весело, попросил потерпеть немного. Внутри болело всё, но ради свободы потерпеть я мог и дольше, чем немного. Единственный вопрос, который меня мучил, — кто нанял адвоката? В голове лишь два варианта — Владыка Бочкин и… Тимур Баев. Толяну знаменитый Мендель просто не по карману, а больше за меня впрягаться и некому. Но свой вопрос я так и не озвучил, потому что сейчас было время адвоката задавать мне вопросы.

И он уже задаёт их полчаса. Я же охотно отвечаю… почти на все.

— Так с кем, ты говоришь, провёл ночь на озере? — в очередной раз демонстрирует забывчивость хитрый адвокат.

— Я не говорил, — улыбаюсь. — Вы прямо, как следак.

— Вот ему этого и не следует знать. А своему адвокату, сынок, ты можешь исповедаться во всех своих безобразных грешках. А, впрочем, этот грешок оставь при себе. Мне и так известно, где и с кем ты развлекался. Но ты молодец — осторожный парень. И впредь таким оставайся, проблем будет меньше. Понял меня?

— Не очень, — признаюсь откровенно. Кажется, мы расходимся с Менделем в понимании моей осторожности.

Осторожен я лишь в отношениях с людьми. И таким меня сделала жизнь… И люди, которые из неё вышли. Именно так — вышли, потому что за последние четыре года из моей жизни исчезли почти все, кого я привык или хотел считать близкими. Отчего-то я показался им обременительным другом, родственником, соседом. И вот вчера меня оставили ещё два родных человека. Думал, что родных. Кто остался?

Толяна я впустил в свою жизнь не так давно, да и то — как пустил… Анатолий впёрся сам — без приглашения, а я позволил этому болтуну вовлечь меня в бездну порока. Толян искренне верил, что благое дело творит. И справедливости ради надо сказать, что преподобный мне здорово помог встряхнуться и выпнул меня из моей вполне комфортной бронированной скорлупы.

И вот теперь остался только он. И остался ли? Очень хочется верить…

— … Надеюсь, ты правильно меня понял? — Мендель смотрит на меня испытующим взглядом.

Я прекрасно осознаю, что его время очень дорого, поэтому молча киваю. Не говорить же ему, что я не только не понял, но и не слушал. Остаётся верить, что он не агитировал меня сознаться во всех нераскрытых преступлениях.

— Так, Роман, теперь о деле. Спрашивать тебя ни о чём больше не станут. А вот тебе я настоятельно советую спросить.

— О чём? — я не понимаю. — Кого спросить?

— Не кого, а с кого! Я тут жалобу набросал от твоего имени на чрезмерно усердных костоломов за их неправомерные действия. Ну, что ты так смотришь? Я же вижу, что над тобой поработали, ты даже сидишь, как кривой инвалид и морщишься постоянно.

— Спасибо, но… нет. Просто все эти тяжбы — не моё, — и предотвращая очередное нравоучение, вскидываю вверх ладони. — Я знаю, что не прав, и спасибо. Правда — за всё спасибо.

— Дурак, — резюмировал Мендель. — Это не мне спасибо. Ладно, с бумагой — как знаешь, но в больницу заедем обязательно. А то завтра сдохнешь — кое-кто мне голову снесёт.

Я предусмотрительно не спрашиваю, кто же этот кое-кто. Я знаю и пока не определился, как мне быть с этими знаниями.

— И, Роман, тебе следует ещё кое о чём знать, — говорит адвокат и без пауз сбрасывает на меня бомбу.

Я разглядываю скрины с недавних постов в интернете и чувствую, как меня ломает. Репутация? Сейчас мне плевать на неё! Маньяк? Ничего для меня нового!

Франкенштейн! Вот теперь мне действительно больно. Очень больно.

Будто сквозь вату звучит голос адвоката. Он снова убеждает меня призвать к ответственности виновных.

— Я сам разберусь, — прерываю его резко. — Извините. Только копию заявления, если можно, возьму на память.

Мендель нехорошо прищурился.

— Можно. Но учти, Роман Темнов, второй раз на мои услуги можешь не рассчитывать.

— Да что Вы, я бы не посмел.

— Надеюсь, своим дурным бабам ты не станешь мстить?

В ответ я лишь невесело усмехаюсь.

— Да, Темнов, не повезло тебе с соседями.

— Люди… Это лишь стадо ведомых баранов. Ответственный всегда тот, у кого кнут.

— Любопытная теория, — встрепенулся Мендель. — И не уникальная. Есть у меня хорошая подруга, пастушка с очень крепким кнутом. Вам бы с ней было, о чём поговорить. Но — увы — она француженка.

Я неопределённо киваю. Говорить ни о чём больше не хочется. Адвокат резво подрывается с места.

— Потерпи немного, сейчас я улажу некоторые формальности, и мы уйдём отсюда, — напоминает он. А у самого выхода оборачивается. — Роман, насчёт девочки, надеюсь, ты хорошо меня услышал? Не по Сеньке головной убор, парень. Без обид.

Адвокат выглядит почти виноватым и разводит руками. О чём он? Какой головной убор? Я так много всего не услышал… Но снова кивать, как болванчик, не спешу.

— Ладно, жди, я скоро, — вздыхает Мендель и исчезает за тяжёлой дверью.

***

Встречающая делегация, состоящая из двух человек, вызывает у меня почти счастливую улыбку. Его Преподобие отец Анатолий в полном обмундировании и Богдан Пила — во всём чёрном и мрачный, как демон. Служители верхнему и нижнему мирам. И я, Роман Темнов… Зависший между мирами…

Преподобный меня обнимает, с упоением о чём-то рассказывает… Пила… Улыбается! И хлопает меня по плечу. Я почти не слушаю и стараюсь не кривиться от боли. Но как же я неожиданно рад, что сейчас не один!..

— Тёмный, ты бы видел свою Еву! — с пылким восторгом, не подобающим человеку в рясе, восклицает Толян.

Ева… В груди становится так горячо, что на мгновение отступает боль.

— Не надо!.. Об этой девочке, — звучит резкий голос Менделя.

И боль возвращается.

Об этой девочке?.. Об этой?

«Не по Сеньке головной убор… Без обид».

Это что — цена моей свободы?