63

Здание судебно-медицинской экспертизы мы покинули вдвоём с Богданом. Сегодня он на редкость и совершенно некстати разговорчивый. И пока Пила занудно вещает, насколько сейчас важен для меня постельный режим, я с тоской думаю, что мой прежний молчаливый и мрачный сосед может уже и не вернуться.

— По-хорошему, тебе бы в стационаре отлежаться, — сокрушается Пила, — но если будешь смирным, я с тобой и дома справлюсь. Побудешь пока под моим наблюдением.

Забавно после подобных приключений попасть под наблюдение патологоанатома.

В ответ я только хмыкнул, но спорить не стал. Говорить вообще не хотелось. Но ещё меньше хотелось отлеживаться. В голове первостепенных задач — громадьё. Какой тут, на хрен, постельный режим!

После слов Менделя первым делом захотелось рвануть к Ляльке в кофейню. Тогда же я оценил полезность хорошего друга. Преподобный смерил меня скептическим взглядом и заявил:

— Тормозни, Тёмный, это только в крутом боевике выглядит слезоточиво. Ты, покрытый боевыми шрамами, весь в крови и обгоревших лохмотьях, притащился, подволакивая ногу, к любимой. И ей до балды, что ты выглядишь и воняешь, как чмо, потому что хеппи-энд уже расписан, и её цветочный магазин — это конечный пункт героя.

— Да я вроде ещё не успел провонять, и не в крови, — возражаю, но и так понимаю, что это была хреновая идея.

— Это я для остроты сюжета, но выглядишь ты всё равно, как урод, — утешил Толян. — Ты лучше позвони ей.

— Да мобилу, козлы, разбили, — чувствую, как меня снова накрывает ярость. Телефон тоже жаль — новый. Был.

Такое впечатление, что меня пытались закрыть навсегда и иного даже не рассматривали. Странно, что явно заметных следов на теле не оставили.

Теперь, после долгих медицинских манипуляций, потребность в тёплом душе и еде становится навязчивой. На бодро тарахтящей старушке Богдана мы добрались до общаги, закупив по пути продукты, медикаменты и новую симку, конечно. Отсутствие во дворе Франкенштейна резануло по нервам, хотя я уже знаю, что он в безопасности. Может, и лучше, что его зесь нет — не сдержался бы — оправдал своё громкое погоняло.

Наташка на глаза попадается первой, но не плюётся ядом и, уж конечно, не заигрывает — она опускает глаза и просто улепётывает. Очень быстро.

— Выстегнуть бы суку, — зло рычит себе под нос Пила.

Я отмалчиваюсь, но, на удивление, того же не чувствую.

Усталость наваливается бетонной плитой, когда до комнаты остаётся пара шагов.

— Ромочка, сыночек! — плаксивый оклик и громкий всхлип тёти Любаши. — Господи, что же эти ироды с тобой сделали?!

Она несётся на меня, как торпеда, раскрылив руки и нацепив на лицо маску великой скорби. Сейчас мне не по себе от того, что она может ко мне прикоснуться. Но Пила резко перехватывает соседку на подлёте.

— Вам в другую сторону, женщина.

Тётя Любаша изо всех сил пытается сломить оборону, но я уже в комнате, и Пила захлопывает дверь перед её носом. Я не понимаю, как с ней общаться и сейчас очень благодарен своему квартиранту. Он выглядит спокойным и собранным.

— Ты давай, Роман, пока в душ, а я нам хавчик организую.

Смыть боль под долгожданными горячими струями не удаётся, но усталость уже не валит с ног. Аппетит просыпается зверский… Но в засаде не дремлет тётя Любаша. Настигла меня на выходе из душевой.

— Ромулечка, детка, да постой ты! — причитает она и цепляется за руки. — Ты думаешь, мы не виним себя? Да я всю ночь не могла уснуть, думала — как ты там. Янка даже на глаза тебе боится показаться. Ну, ты же догадываешься, в каком состоянии девчонка была! Она даже не понимала и не видела, что подписывает. Это ж вон, ментяра Натахин ей голову задурил. Да прости ты нас! И я-то вчера совсем не соображала, чего тебе наговорила. Это же как… Состояние эффекта!

— Аффекта, — машинально поправляю и пытаюсь выпутаться из её цепких пальцев. — Я понимаю, тёть Люб, и не злюсь — правда. Только, пожалуйста, сейчас от меня отстаньте.

Соседка на мгновение растерянно зависает с раскрытым ртом и этой секунды мне хватает, чтобы вырваться и продолжить путь.

— И это за всё хорошее, а, Ром? — летит мне вдогонку.

— Я благодарен Вам за всё, — не поворачиваюсь и не останавливаюсь.

— Ага, я и вижу! Думаешь, за те гроши, что ты нам подкидываешь, ты где-то ещё сможешь купить человеческое тепло? Ведь я тебя почти как сына любила!

Сейчас это даже не больно. Поэтому я не задерживаюсь и уже распахиваю дверь в свою комнату. Со стороны кухни со сковородой спешит Пила…

— А свою Еву, шалаву малолетнюю, ты, значит, легко простил? — визжит тётя Любаша и я притормаживаю.

Откуда? Хотя… понятно откуда. О Лялькиной роли в событиях четырёхлетней давности знала только Янка. Тогда она была моей единственной жилеткой и отдушиной. Она активно применяла сексотерапию, а я делился с ней страхами, сомнениями и переживаниями. Идиот!

Я медленно разворачиваюсь к соседке.

— Вы, тёть Люб, ничего не знаете о Еве и не стоит говорить о ней в таком тоне.

— Да правда, что ли? — женщина подбоченилась и оскалилась. — Если бы твоя соплюха не подставила вас с матерью, Анька и сейчас была бы жива. Только ведь вы, мужики, головой редко думаете. Подумаешь, мать на тот свет отправили! Эта твоя, небось, покаялась?

Словно в какой-то прострации я про себя отмечаю, что даже не знаю, покаялась ли… Наверное, Лялька и говорила что-то…

— Лучше заткнись, тёть Люб. Ты ведь сама знаешь, что с мамой произошёл несчастный случай…

— И давно ты так думаешь? Раньше ты по-другому рассуждал. А теперь что? Хорошо ноги раздвигает твоя Ева? Неужели моя Янка хуже? А ведь я вчера твою шалашовку не сразу признала. Это я уж по папаше её поняла. Явился, страшила — весь такой крутой! Его ты, дурачок, тоже простил?

— Может, ей сковороду в рот забить? — интересуется Пила, стоя рядом со мной с горячей посудиной.

— Чем этот бандюган тебя прикупил? — продолжает орать соседка. — Деньжатками? И дочу свою подложил! А теперь…

Неожиданно женщина замолкает, а рот её искривляется в некрасивой гримасе. Она быстро моргает, глядя мне за спину, а потом срывается с места и быстро исчезает в своей комнате.

Мы с Пилой поворачиваемся одновременно. Позади полный коридор вольнослушателей и среди них хмурый и задумчивый Баев.

— Разговор есть, Роман.

С едой не срослось. Да и аппетит пропал, зато головная боль усилилась. Стараясь не шевелить головой, я сижу на пассажирском сиденье во внедорожнике Баева. Мне на хрен не нужна такая компания, но я еду за своим Франкенштейном.

— Какие у тебя планы в отношении моей дочери? — Баев первым нарушает молчание.

— Я не строил планы, — отвечаю, не раздумывая.

— Ожидаемо.

Пятиминутная пауза. И мысли, как мелкий песок в песочных часах, — ускользают. И нет сил сосредоточиться.

— Что ты можешь ей дать? — снова включается Баев, а мне требуется время, чтобы понять — речь снова о Еве.

— Всё, что смогу взять сам.

— Хм… Давай начистоту, Роман. Я предполагаю, что ты не нищий, но я ведь не об этом. Ты очень проблемный парень, и проблемы у тебя по всем фронтам. Ты живёшь в гадюшнике, в который не сможешь привести мою дочь. Вернее, уже смог, хотя не должен был. Ты забросил академию, почти не посещаешь свою церковь, на работе у тебя проблемы… И ты чуть не загремел по самой позорной статье. Знаю, что не виноват, но это — тоже твоя проблема.

Я не собираюсь ничего отрицать, но не могу уловить, что именно меня зацепило…

— Вы забыли упомянуть о том, что я стал сегодня знаменитым. И да — это тоже моя проблема. Вот только у меня, Тимур Альбертович, нет проблем на работе.

— Уже есть, Роман.