64

Три года назад, ещё на «срочке», во время очередного прыжка с вертолёта у меня не раскрылся основной парашют. Вообще-то, явление исключительно редкое, но, похоже, я везунчик. К счастью, мозги от ужаса не парализовало, и с запасным парашютом я справился вовремя. Всё обошлось. Помню, как потом храбрился, давя из себя улыбку, но трясущиеся руки и отбивающие дробь зубы выдавали моё состояние с головой. Это был очень короткий, но дикий животный страх. Потом, по прошествии времени, я все никак не мог вспомнить, что чувствовал тогда, каков на вкус этот страх…

Сейчас я это вспомнил. Пусть ненадолго, но я успел прочувствовать в полной мере панический липкий страх от осознания собственной никчёмности и беспомощности.

Здесь, в ставшем родным автосервисе, я отработал почти три года. Вначале приходилось жертвовать свободным временем и сном, чтобы доказать, что мой профессиональный уровень нисколько не хуже, чем у здешних аксакалов с их богатым опытом. Мне же отсутствие многолетнего опыта часто заменяла чуйка, а также неуёмная любознательность, ну и, что уж скрывать, — тщеславие. Несмотря на мой возраст, а самый младший из мастеров был на десять лет старше меня, уже через год запись ко мне была забита на несколько месяцев вперёд, а наша точка стала едва ли не самой востребованной. У коллег просто не оставалось выхода, как признать меня юным гением. Льстило? Конечно! В итоге, я собственным трудом заработал себе право на свободный график. И я предпочитал ночь.

И что теперь?.. Выяснилось, что здесь я изначально по протекции Баева, большинство моих «пациентов» достались мне по его наводке, а лояльность руководства — лишь их услуга тому же Баеву? А я сам… Я-то где? Мои руки, мой мозг — ничего не стоят? Я душу вложил в каждый мотор! И почему Баев лично мне не сказал об этом? Боялся обидеть? А, ну да — я ведь предпочёл сам разобраться в проблемах на работе. Но куда уж мне самому — мне и здесь постелили соломки.

Проблема была. Да ещё какая! Пропавшие дорогие часы из бардачка последнего болезного. Он и сейчас стоит в ремонтном боксе, уже готов к выписке. Но без часов…

Кроме удивлённо расширившихся глаз, никаких аргументов в свою защиту у меня не нашлось. За всё время работы я даже не припомню случая, чтобы у меня возникло желание заглянуть в чужой бардачок. И вот теперь я смотрю на Михалыча, своего непосредственного начальника, и не пойму — сам-то он в это верит? Но хитрый лис ловко выкручивается:

— Да ты уже не парься, Рома, всё разрулили полюбовно. И скажи спасибо своему покровителю — претензий не будет. Можешь продолжать работать, повезло тебе. Только извини, брат, но твой график теперь буду лично я устанавливать и это… камеры в твоём боксе теперь тоже будут. Растерял, браток, доверие.

Повезло мне… Спасибо моему покровителю.

— Да я вообще фартовый парень, Михалыч. Спасибо тебе за второй шанс, конечно, это очень щедрое предложение… Только я, пожалуй, им не воспользуюсь.

— Как это… Ты что, хочешь сказать, что увольняешься? — удивился Михалыч, а в ответ на мой утвердительный кивок завёлся: — Темнов, да ты охренел?! У тебя до осени клиенты плотняком расписаны! Ты из-за камер, что ли? Ну, извини, пацан, ты и так здесь был на особом положении. А чем ты лучше остальных?

— Не кипятись, начальник, я уже понял, что ничем. А значит, и заменить меня ты сможешь без труда.

— Знаешь, что?! Ты это… Заднюю-то не врубай сразу. И, если что, над твоим графиком мы ещё можем подумать. Хотя, скажу тебе, не дело это — от коллектива отбиваться.

Будучи убеждённым одиночкой, я не очень привык работать в коллективе, где необходимо подстраиваться, проявлять солидарность и иногда откровенно лажать. Мне всегда претило разводить женщин, ничего не смыслящих в технике, или несчастного работягу в гремящем корыте — этих особенно. Не то чтобы громко вопило обострённое чувство справедливости… Да и людей я не особенно любил. Но всё же очень хотелось оставить за собой право на принципы, заложенные в подкорке.

А ещё право на тишину. Ребята на работе меня не сторонились и относились нормально. Скорее, это я избегал массовых сборищ. Среди моих коллег были отличные парни, но, как в любом коллективе, сволочи тоже присутствовали. Возможно, для них паршивой овцой в стаде был я, но так или иначе, а моё долгое нахождение в бригаде неизбежно рождало конфликты. А конфликты я очень не любил, потому что ярость делала меня почти неуправляемым, а алкоголь лишь усугублял проблему. А потом неизбежно и мучительно терзала совесть, а её пробуждение я не любил ещё больше, чем алкоголь.

Вот такой я неправильный персонаж. И, конечно, я подозревал, что легко не будет. Вот сейчас — очень нелегко.

— Не стоит, Михалыч, под меня подстраивать график. Ты прав — дисциплина для всех. Но, боюсь, я и тут отличился… Не выходит у меня, как у всех.

Михалыч зло сощурился и теперь внимательно осматривал меня с головы до ног, словно примеряясь, куда бы пнуть побольнее.

— Бедовый ты пацан, Темнов. Ох, и трудно тебе придётся в жизни.

— Так я лёгких путей не ищу, Борис Михалыч. Куда легче остаться у Вас под крылышком. Но такой уж я есть…

— Щенок ты оборзевший! Думаешь, с такой репутацией тебя возьмут куда-нибудь? Или считаешь, нам нужно было отмазывать тебя за кражу, когда ты решил свалить отсюда? За кой хрен мы подставлялись? Платил бы тогда мужику за котлы…

— Ничего, другие купит. Судя по тачке, он не бедствует. А будет настаивать, Вы к Баеву обратитесь. Он же мой добрый покровитель — пусть заодно и котлы мужику прикупит.

Личных инструментов в моём боксе осталось немного, и собирал я их под отборный мат и проклятия Михалыча. Под его же нецензурные напутствия покинул автосервис. Угрозы и необоснованные обвинения были сейчас даже кстати. Лучше злость, чем то щемящее чувство, которое я испытываю, глядя на Франкенштейна…

Было нереально сложно сдержать эмоции при Баеве. Возможно, именно поэтому новость о якобы проблемах на работе прошла по касательной. Руки, ноги, голова — слава богу, на месте, а значит, без дела я не останусь. Зато, уродуя Франкенштейна, эти твари метили прямо в сердце.

И куда целился Баев, когда попросил: «Просто исчезни из жизни моей Лали»?

Его Лали… Моя ураганная чертовка Лялька… Чувственная соблазнительница Ева…

Как заноза под кожей — дёргает, пульсирует, не позволяя забыть. Если не удалить немедленно — проникнет в кровь, достанет до сердца и вцепится в него, как пиранья. Она сможет.

А я — что взамен?

«Я сильно задолжал тебе, Роман, но… Я не буду приносить в жертву свою дочь».

Как же, станет она тебя спрашивать! Ева уже добровольно распласталась на жертвенном алтаре…

И снова перед глазами — выгибается мне навстречу изящное обнажённое тело… Горячее… отзывчивое… вкусное… Безумное наваждение!.. Маньячина и есть!

Но могу ли я принять такую жертву?

Я… не готов сейчас к трезвому ответу.

«Ты ведь не любишь её, Роман… Сломаешь! И тогда я тебя уничтожу».

Ради тебя, Баев, даже расступится очередь из жаждущих меня уничтожить.

«Уезжай из города! Я помогу — квартиру куплю, бизнес… У тебя же мозги гениальные — быстро раскрутишься».

Да пошёл ты, добродетель хренов!

Не вышло разговора по душам — был долгий и рваный монолог Баева. Да и не могло получиться иначе. Такой себе покровитель — сам не верит в то, что говорит. Хочет правильно разложить… но «катает» по привычке. Или от страха за свою Лали.

«Роман, ты совсем не в адеквате?! Куда ты на этом кошмаре? Давай хоть надпись на капоте закрасим… Без тебя ребята не стали».

Правильно, что не стали! Меня же именно таким хотят видеть…

Мой раненый монстр по прозвищу «Маньяк» со злым рёвом несётся по Садовому кольцу, распугивая мирных автомобилистов на их ухоженных современных и престижных иностранцах. Но маньяк Франкенштейн сегодня хозяин дороги. Он давно обрусел и со мной одной крови… Рычит, озвучивая мою боль… А его устрашающий демонический облик — это тоже я… только внутри.