44
Я со вздохом отодвинула от себя тарелку, только сейчас осознав, насколько на самом деле была голодна. Боль и пустота, по кругу сменявшие друг друга все последние дни, приглушали чувство голода, но теперь, здесь, за старым столом, в обстановке заботы и покоя, организм взял свое.
А я ведь действительно думала, что еду сюда, чтобы кидаться обвинениями. Что вся я теперь - огромный кусок боли, желающий получить ответы на подернутые пылью времени вопросы, с которыми, казалось, научилась уже жить. Но вот я снова - здесь. И снова хочу понять, почему моя жизнь покатилась кувырком. Ищу причины в прошлом, которое почти забыла, но полностью из себя так и не вытравила.
Я хотела всего этого и сейчас. Но теперь понимала еще одну вещь: сюда, к матери, меня пригнала прежде всего эмоциональная жажда, острая потребность утешения…
И хотя мы никогда не были близки и откровенны друг с другом, я откуда-то знала, почему-то надеялась, что меня здесь примут. Именно такую: несчастную, разбитую, морально изувеченную.
Мама сидела рядом, продолжая вязать, не торопясь начать трудный разговор. Я поймала себя на том, что нахожу странное успокоение в том, чтобы наблюдать за движением ее ловких, умелых пальцев…
Но необходимость понять ее - и себя тоже - никуда не исчезла. И тянуть дальше было нельзя.
- Ты обещала рассказать, - нарушила я тишину первой.
Она вскинула голову. Бесшумно вздохнула. И, отложив вязание, просто посмотрела мне в глаза.
- Спрашивай.
Если подумать, то у меня был только один вопрос. Но он - самый важный. Определяющий все.
- Почему мы постоянно переезжали?
Это скупое «постоянно» не могло вместить в себя и малой доли тех мучений, что были связаны с бесконечными переездами. Мы меняли место жительства порой даже чаще, чем раз в год, словно мама поставила себе целью объехать в сжатые сроки всю огромную страну. А у меня не было выбора, кроме как следовать за ней, с тем же постоянством меняя школы, перманентно находясь в состоянии вечной новенькой. Без конца теряя друзей и связи, пока не устала настолько, что просто запретила себе к кому-то привязываться. Мою броню сумели пробить лишь дважды… Двое очень разных мужчин.
И оба раза оказались полным крахом.
Прежде, со свойственной подросткам обидчивостью, я считала, что мама таскает меня за собой из чистого каприза. Что ей нравится надо мной издеваться. Да и как было думать иначе, если она никогда не объясняла мотивы своих поступков? Если между нами вместо понимания был лишь ее приказной тон?
И только недавно я задумалась впервые о том, что у всего есть серьезные причины. И я хотела их услышать.
Мама молчала некоторое время, словно собиралась с мыслями, мучительно подбирала слова. И в конце концов сказала:
- Ты этого совсем не помнишь… Но когда тебе было шесть, ты ударилась головой, потеряла сознание и впоследствии не понимала, почему так вышло…
- Я помню, как очнулась в больнице, - вставила я, нахмурившись.
- Но ты не помнишь, как попала туда. А я тебе не говорила.
Она растерла ладони, словно у нее внезапно замерзли руки. Я не торопила, хотя на языке вертелось множество вопросов.
- Твой отец был… плохим человеком, - снова заговорила мама. Внутри у меня мгновенно похолодело, словно сердце познало правду гораздо раньше разума.
- Он меня бил, - продолжала она. - Часто. Это началось после твоего рождения… не знаю, что было тому причиной, да и не хочу знать. Я терпела. Потому что он… ты помнишь, был человеком со связями. Подполковник милиции… От него не было спасения. Бесполезно было жаловаться: никто не верил…
По спине у меня пробежал мороз, глаза защипало…
- Я все сносила ровно до того момента, как однажды он ударил тебя. Сильно. Так сильно, что я поняла: больше нельзя это терпеть. И вот тогда… мы с тобой сбежали. Сразу же, как я смогла забрать тебя из больницы. Поэтому и меняли постоянно города… прятались.
- Но ты ведь могла мне все рассказать… - прошептала в ответ.
- Я жила в вечном страхе. И совсем не хотела обрекать тебя на то же самое. Защищала… как могла.
Я слабо усмехнулась: как это похоже на многих родителей… скрывать от своих детей страшную правду до последнего, беречь от нее, как от огня, нести в одиночку эту тяжелую ношу… Вместо того, чтобы быть честными. Вместо того, чтобы обрести друг в друге опору и поддержку…
- Я тебя почти что ненавидела, - призналась негромко. - Винила в своей неспособности довериться, в страхе привязанностей… А теперь… у меня, как и прежде, никого, кроме тебя, и нет.
- Ты еще не все знаешь. Возможно, возненавидишь еще сильнее.
Я молча подняла на нее глаза.
- Ты знаешь, что твой отец умер… вскоре после того, как ты уехала учиться.
Я кивнула.
- Это была неслучайная смерть. Он нашел меня. Напал… прямо на улице, вечером, в темноте… пытался избить… и я, сама теперь не знаю, откуда только силы взялись, но толкнула его… и он упал. Ударился… насмерть. Он был пьян тогда и все списали на несчастный случай. Но знаешь, что самое ужасное, золотко? Мне ничуть не жаль его. Я пожалела только о том, что не сделала этого раньше. Не освободила тебя, не спасла от той кочевнической жизни раньше… До того, как ты уехала, до того, как возненавидела меня окончательно...
Я не знала, что сказать. Просто молча притянула ее к себе, обняла, в свою очередь даря утешение и прощение…
- Ты все сделала правильно, - проговорила после долгой паузы, заполненной лишь освободительными слезами и долгожданным пониманием. - И я никогда не ненавидела тебя по-настоящему. Просто злилась… просто была сломана. Так же, как сейчас.
Я как-то незаметно для себя самой сползла на пол, положила голову на материнские колени, как в глубоком детстве, и внезапно призналась:
- Я снова встретила Даню…
- А твой муж?..
- А мой муж изменил мне с моей лучшей подругой… и у них сын.
Мама резко выдохнула, словно, как и я когда-то, не могла поверить в то, что такое возможно.
- И ты хочешь вернуться к нему? К Даниилу? - спросила мама, бережно касаясь моих волос, начиная пальцами распутывать перемешавшиеся пряди.
- Я не знаю, - призналась тихо, почти жалобно. - Да он и не предлагал.
В руках матери вдруг откуда-то взялась расческа, которой она принялась бережно расчесывать мои волосы, снова даря ощущение безмятежности и беззаботности…
- Когда ты родилась, у тебя уже были волосики, - проговорила мама размеренно. - Светлые, казавшиеся на солнце золотыми… тогда я и поняла, что назову тебя только Злата - и никак иначе.
Я невольно улыбнулась. Раньше я только мечтать могла о той близости, что установилась между нами в этот момент…
Но груз на душе хоть и таял понемногу с каждым ласковым прикосновением родных рук, все же не исчезал окончательно, как не исчезали и проблемы, окружавшие меня со всех сторон.
- Мой муж годами дарил мне чувство защищенности и постоянства, - хрипло заговорила я. - И за это я не просто его любила - я вознесла его на пьедестал. А теперь этот пьедестал треснул, а за ним - только пустота… И я не знаю, как жить с этим дальше.
- Никто не без греха, - заметила мама в ответ. - И трещину можно залатать, было бы желание…
- Не такую, мама… не такую.
Она медленно, почти задумчиво провела расческой по моим волосам, после чего сказала:
- Тебе, конечно, сейчас кажется, что с Даниилом все было идеально. Так уж устроен человек: он часто забывает плохое, окрашивает прошлое только лишь в светлые тона, а настоящее - притемняет. Но ты давно не знаешь этого парня, теперь уже мужчину. Он нынче совсем другой человек… как и ты. Вы оба можете столкнуться с самым грустным явлением: разочарованием…
Я обдумывала ее слова некоторое время, а она в этот момент заплетала мои волосы в столь хорошо знакомые косы…
- Мне иногда кажется, что я даже не к нему самому потянулась… не к Дане. А к своему прошлому. К себе… той себе, что живет в его воспоминаниях. Той, что еще не знает всего этого… не знает боли и предательства. Мне снова хочется стать собой прежней… но время не вернуть - знаю. Понимаю - это все самообман, но он мне сейчас безумно нужен, чтобы просто выжить…
- А ты просто вспомни о том хорошем, что связывало тебя с мужем, - посоветовала мама, отпуская мои волосы и поднимаясь на ноги. - Пойду застелю тебе постель.
Она вышла с кухни и я поднялась следом. Что-то в ее словах разбередило душу, задело за живое…
Но я не знала, стоит ли следовать совету, который мог принести только новую порцию боли.