Глава 16

Эш

Выхожу на крышу, сдирая с лица проклятую маску. В ней невозможно дышать — ткань липнет к коже, прилипает к губам, давит на виски. Но хоть так: никто не знает, как я выгляжу. Никто не сможет преследовать.

Тёплый вечер. Конец лета. Где-то внизу студенты возвращаются в кампус, а у нас продолжаются каникулы. Я опускаюсь на край бетонной плиты, отодвигаясь подальше от выхода, и слежу, как толпа, вываливающаяся из здания после концерта, визжит и улюлюкает: Макс раздаёт бутылки воды, и они кричат ему «спасибо», будто он святой. Потому что, по их логике, всё, к чему мы прикоснулись, — теперь «облизано нами». Ну, конечно.

Провожу ладонью по влажным вискам, поднимаю взгляд к небу. Они думают, что мы — просто плейбои-отбросы без мозгов и совести. Так решили, потому что мы молчим. Ни одного интервью. Ни одного лица. Только маски, риффы (1) и танцующие тени.

Но правда в другом. Я обожаю учёбу. Джекс — гений, который может собрать двигатель из старого утюга. Ларин играет на фортепиано так, что даже профессора на международных конкурсах встают. И только Макс, возможно, действительно хочет только одного — трахать всех подряд и верить, что наша группа будет вечной.

— Ты чего тут забыл?

Я делаю глоток воды и протягиваю бутылку Джексу. Он плюхается рядом, стягивает алую маску и выдыхает:

— Наконец-то. Я пиздецки стар для таких тусовок. Там внутри вообще нет вентиляции? Я думал, сдохнем. Да ещё ты устроил этот… — он мотает головой, — спектакль с той тёлкой.

Морщусь.

— Девушка, Джекс. Не «та тёлка». Тебя что, к животным тянет?

Он тычет меня в бок и смеётся — громко.

— Бля, ну ты же видел лицо её подружки! Когда та схватила её за руку от страха — будто увидела привидение. Любая бы…тёл.. — он приподнимает бровь, усмехаясь, — девушка, кинула тебе трусы с номером. А эта…

— У неё СДВГ, — перебиваю тихо. — Если бы я продолжил, она бы не выдержала, скорее всего началась бы паническая атака. То, как она сжала руку Лире… это был не гнев. Это был якорь, чтобы не утонуть.

Джекс поворачивается ко мне полностью. Его брови сходятся. Он молчит.

— Да, друг. Именно так.

— В смысле?

— Помнишь, я рассказывал, почему я изменился? Почему уехал?

Он кивает, потом медленно щёлкает языком. Его глаза расширяются. Он достаёт сигарету (2), прикрывает ладонью от ветра, чиркает зажигалкой и протягивает мне. Я беру, делаю затяжку. Дым окутывает лицо, смешиваясь с вечерним туманом. Джекс закуривает вторую — для себя.

Воспоминание.

Пот стекает по вискам. Я тяжело дышу, опираясь на колени. Вес уходит.

— Ты как? — спрашивает Джекс, поднимая большой палец. — Или щас рухнешь?

— Очень смешно.

Сплюнул на пол — пот солёный, противный. Откинулся на спину, глядя в небо.

— Расскажешь, что случилось? — Почему ты думаешь, что что-то случилось? — Я не идиот. Макс не заметит. Лар не спросит. Но я спрошу. — Я влюбился в девушку, которую нельзя любить. — Она что, королева? Ты не выбираешь, кого любить. Где тут трагедия? — Она — моя сестра. Не родная. Была моим лучшим другом с детства. А потом я не выдержал… поцеловал её. И уехал. Её было шестнадцать, друг. Он молчит долго. Смотрит на закат. Я — за ним.

— Хочу создать рок-группу. Петь умеешь?

— Она стояла в первом ряду. И не узнала тебя?

— Нет. Но, честно? Я изменился.

Хмыкаю, вспоминая год, когда я ломал себя: железо, голод, бессонные ночи. Джекс, мой сосед по общаге, не давал мне сорваться. Родители предлагали квартиру, даже дом. Я отказался. Хотел быть среди людей. Благодаря этому — нашёл друга. Переделал тело. Ум. И понял главное: моя любовь к Эстер — не грех. Мы не родственники. Но мои родители упорно это скрывают. А настоящая мать упорно ищет возможности вернуться.

— О да, изменился. Но внутри ты всё тот же потный жиробас, что жрал булки вместо тренировок.

— Ты охренел?!

Я вскакиваю, хватаю его за плечи и валяю на крышу. Он хохочет.

— Жиробааас!

— Сейчас получишь!

— Погоди… — Джекс резко вскидывает руку, прищурившись вниз.

Я поворачиваюсь.

И замираю.

Там, у чёрной машины, Эстер бежит навстречу высокому парню. Он выходит из автомобиля, и она, не раздумывая, прыгает ему прямо в объятия.

Коул — высокий, спокойный, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Обнимает её, как будто это самое естественное в мире. Его пальцы медленно гладят её по волосам, будто убирают невидимую пыль с чего-то хрупкого и ценного.

— А ты всё ещё будешь пытаться её вернуть? — спрашивает Джекс тихо. — Или… тут как бы конец?

— Это, блядь, Коул.

Моё горло сжимается. Родители молчали. Ни слова об Эстер. Никаких деталей. Только Дина, иногда — с расплывчатыми фразами: «Она сильная», «Она теперь… другая». Всё — чтобы не ранить меня. Или не напоминать, что я ушёл и почему. Ни слова о ней, ни слова ей. Дина – мегера ещё та (Дочка Эдриана Голдена и Вианы Голден), но она единственная кто знает настоящий расклад.

Проходит пять секунд. Коул открывает заднюю дверь машины и достаёт оттуда маленького ребёнка — в яркой футболке, с растрёпанными кудрями и плюшевым кроликом в руке.

— Она что, рожала? — голос прорывается как сквозь толщу воды. Я почти не слышу Джекса.

— Нихера.

Я смотрю. Присматриваюсь. Ребёнку — год, может, чуть больше. Глаза светлые. Щёки пухлые. И — нет. Просто нет.

— Это либо ребёнок Коула, либо кого-то ещё. Но точно не её.

Я почти шепчу это, но Джекс слышит. Он косится на меня, потом снова на улицу.

— Ты так уверен?

— Да.

Если бы у Эстер был ребёнок, я бы почувствовал это. Даже из Швейцарии. Даже сквозь три года молчания. Даже если бы она никогда мне не сказала. Да и Дина бы точно сказала, или предки. Ну такое бы точно сказали.

Но всё равно — сердце бьётся так, будто пытается вырваться из груди.

Потому что она в его руках. Потому что он знает, как её успокаивать. Потому что, возможно, он — тот, кто остался, когда я уехал.

Коул стал мной.

Ну вот нет, дружище.

— Давай останемся ненадолго, что скажешь?