15
Не думаю, не жалуюсь, не спорю.
Не сплю.
Не рвусь ни к солнцу, ни к луне, ни к морю,
Ни к кораблю.
Не чувствую, как в этих стенах жарко,
Как зелено в саду.
Давно желанного и жданного подарка
Не жду.
— Ты снова под «мухой»? — с монитора ноутбука на меня глядела озабоченно Надя, пока я переодевалась к очередному шествию в клуб.
— Немножко, — честно призналась я.
— Тебе мало было клиники? — возмутилась, ставшая до скрежета зубов правильной, подруга. Ей сейчас положено. Она — ЯЖЕМАТЬ, да такая, что диву даёшься с тем ли человеком я вообще когда-то начала дружить. Брак и ребенок ее сильно изменили, но от этого наши отношения не стали хуже. Я всё ещё могла поплакаться ей, мы всё ещё встречались, когда я бывала в Москве, мы все так же любили вместе «отдыхать», если это можно было назвать отдыхом.
Но сейчас между нами были тысячи километров и чужая страна угнетала больше, чем наличие рядом ненавистного мужа.
— Это маскировка, — призналась я. — Если он вдруг чует от меня алкоголь, он уходит спать в другую комнату.
— А не проще развестись? Ты два года уже так мучаешь себя. Довести дело до того, что он отправил тебя лечиться от алкоголизма. Это нормально вообще?
Надя как всегда права. Неужели понабралась мудрости у своего адвокатишки? Он, после того как побывал на нашей свадьбе, стал в разы популярнее в своей профессии. Пиар иногда очень много значит. А про клинику…это долгая и очень нудная история. Пока Слава исполнял данное мне обещание, сажал за решетку тех, кто был виновен в смерти Андрея, я потихоньку спивалась, найдя отдушину на дне бутылки. Возможно стресс, а возможно моя моральная слабость, которая на тот момент поглотила меня с головой. Пьяная, я спала в обнимку с курткой, которая осталась у меня от Разумовского и бесслёзно рыдала. Хотя не знаю, что оплакивала. Скорее всего себя. И чтобы решить эту проблему, отец вместе с моим мужем сообща, отправили меня лечиться. Курс реабилитации немного помог, но от этого боль не ушла и я продолжала после давить ее в ночных клубах. И снова клиника.
После Слава меня увёз из страны. Он страдал, я страдала, но от друг друга мы не спешили избавиться, продолжая мучить себя, как мазохисты. В моем случае это было наказание, за то, что посмела предать Андрея. Но зачем это все нужно было Самойленко, я вообще не понимала. Ведь какой-то смысл в этом во всем был.
Начнем с того, что у него было несколько постоянных любовниц. Это, я считаю нормальным, потому что я в этом плане была вообще тюфяк. За два года совместной жизни у нас секс-то был всего раза три-четыре. Вот! Я даже не помню, потому что нечего было запоминать. Это было на эмоциях, это было скомкано, странно. В общем НЕ ЗАШЛО.
Следуем дальше по списку. У него работа, а я страдала от безделья, потому что Слава считал, что вполне хорошо зарабатывает, чтобы я могла тратить деньги, а не время на всякую ерунду. Это был ещё один повод уходить в запой, потому что время свободного было много, а тратить его было не на что. И когда я попыталась хотя бы просто, чисто символически, пойти на собеседование, Самойленко увёз меня оттуда силой, а после почти полтора часа говорил с моим отцом. О чем? А я не знала. Я вообще ничего не знала о собственном муже, и не хотела даже. Мне было не интересно интересоваться совершенно чужим человеком, с которым застряла в душном и суетливом Тайланде, где мы жили уже больше года. Самойленко утверждал, что может руководить компанией и так. Правда какой, я тоже не знала. Даже не попыталась узнать. Вот теперь, наверное, понятна степень моего безразличия.
Зато папа в последнее время заладил, что мне срочно нужен ребёнок. Мол, и семью укрепит, и у меня дурь из башки выбьет. И ладно бы осталось это простой рекомендацией, которой заканчивались все наши нечастые разговоры. Но Слава поддерживал эту идею, ведомый Алексеем Алексеевичем, от чего сразу же напрашивался вопрос «Самойленко боится папу?». Я вообще не понимала, какие у них отношения, но это единственное, что мне хотелось знать о собственном супруге.
— Мне там нравилось. Беседуют с тобой, системы ставят, занять тебя чем-то пытаются, — мечтательно произнесла я. Действительно, тяжело было в первый раз, когда я была подвержена влиянию алкоголя. Второй я, можно сказать, выклянчила сама своим поведением. Зато был плюс, если от меня несло перегаром, Слава оставлял попытки сделать мне ребенка.
— Дура!
— Возможно! Но ты ведь меня все равно любишь. И я к тебе через недельку припрусь в гости!
— Ух, ты! Ты на Родину собралась?
— Да! У Олега свадьба. Мой непутёвый братец обрюхатил какую-то мутную девицу и теперь папа рвет и мечет в желании, чтобы внук рос с отцом. В общем, единственный из нашей семьи, кто женился без участия Алексея Алексеевича — это Федя.
Старший брат давно свалил в свою Америку и в семейные дела решил не вмешиваться.
— Вот это новости, — чуть присвистнула Надя.
— Я сама в шоке. В общем, у нас большое семейное торжество. А до этого момента нужно подержать Славу на расстоянии.
Через минут пять продуктивной беседы о нашей нелегкой женской доле, Надя распрощалась, так как собиралась кормить своего карапуза-Васятку. Я ее как-то спросила, почему она назвала сына Василием. На что мне был очень доходчивый ответ: «Скоро так все Васи, Серёжи, Саши исчезнут и останутся одни Варламы, Евлампии и Евстраты. Страх господень!».
Ультра короткое блестящее платье едва прикрывало пятую точку. Ноги удлиняли босоножки под серебро со шпилькой в десять сантиметров. От этого я ходила почти на цыпочках. Но в сумочке всегда лежали запасным вариантом шлепанцы.
Это Тайланд и такой обувью никого не удивишь.
Во дворе дежурил охранник из местных. Особняк был небольшой, но всё же требовал охраны, чтобы вдруг ненароком не нагрянули нежданные гости…или не сбежала я.
Мужчина что-то залепетал на тайском, который я вообще не понимала. Для общения пользовалась своим скудным английским. Мне этого хватало. Но все же из его слов я поняла, что хозяин сказал меня не пускать.
— Пофиг! А если попытается остановить, я скажу, что ты меня хотел изнасиловать.
А вот русский он понимал хорошо, хотя и не говорил на нем. В спину мне полетели проклятья, но такси уже ждало на улице. Жека сегодня гуляет! Хотя даже не так. Жека была готова делать что угодно, лишь бы не находиться в клетке, в которую угодила по собственной глупости. И несмотря на попытки Славы дозвониться, стена, выстроенная на недоверия и апатии рушиться не желала. В этот вечер я решила, что пора со всей этой фигней завязывать. Мне нужен развод!
Через два дня самолёт нес нас с Самойленко на Родину. Почему-то я волновалась. Даже не знаю от чего. Внутри присутствовал некий трепет. Оказывается, я чувствовала себя погано в чужой стране. А здесь, дома, май! Он благоухает сиренью, яблонями, стоящими во всей своей красе, как белые невесты. В воздухе твориться какое-то волшебство, которое ощущаешь почти физически.
Я давно не чувствовала себя такой живой и счастливой. Оказывается, мне просто нужно было вернуться домой.
У меня были ещё сутки, прежде, чем мы должны были направиться к Олегу на празднование свадьбы. По голосу я понимала, что брат не доволен своей участью. К тому же он в который раз влюбился, только теперь в свою соседку по лестничной площадке.
— Но, кажется, к этому возрасту пора бы уже делать выводы и укрощать гормоны, — вздыхала моя вторая половинка.
— Отец тебя в свою секту завербовал? — подхихикнула я.
— Иди в задницу, — возмутился братец. — Я не могу так думать сам?
— Не-а! Тогда это был бы не ты, кобелина несчастная!
— Мне тебя не хватало, — заявил он.
— Мне тоже! Вот ты посылаешь меня в задницу, а я давно уже там. Надо выбираться. Устала прогибаться под всех.
— Тебе понадобилось два года, чтобы это понять?
— По-моему, гораздо больше. А торт у вас какой?
— Ух! Я не успеваю за ходом твоих мыслей!
— Значит, точно стареешь, — рассмеялась я.
— Вот честно, вообще не знаю. Единственное, что мы делаем совместно, это готовим свадебный танец.
— Ебушки-воробушки! Ты танцуешь? Да у тебя пластика будто ты лом проглотил.
— Это все из-за той девчонки. Придумал историю, чтобы Дашка не ревновала. Короче, я как всегда, выбираюсь из своих косяков, а залажу в ещё большие.
— В этом тебе равных нет! Так, завтра увидимся! Пока папа со Славой заперлись в кабинете, мне нужно срочно валить из дома.
— Бухать?
— О, нет! Я сейчас делаю все глоточек для запаха, чтобы отбить желание у Самойленко, ну и включаю все актерское мастерство.
— Коварная ты у меня, сестра! Ладно, беги давай!
Потайные выходы за пределы дома я знала наизусть. Не хотелось, чтобы задавали вопросы, куда я и зачем собралась. А мне надо было. Мне нужно было попрощаться и, видимо, отпустить, чтобы попробовать начать жить заново. Я ведь об этом мечтала ещё вчера утром?
— Здравствуйте, Надежда Петровна! — для улыбки не было мочи, когда я видела эту женщину, поэтому получился скорее всего вымученный оскал. Мама Андрея, кажется, была удивлена такой встрече.
— Божена? Ты какими судьбами?
— Захотелось Вас навестить перед тем, как ехать на кладбище.
— На кладбище? — переспросила, замерев. В квартиру она меня впускать не спешила.
— Да, пока я в стране, хотелось поздороваться с Андреем, раз попрощаться не удалось.
— И на что ему сейчас твоё приветствие?
— На то же, на что и Ваши походы туда.
— Входи, — наконец она отошла, пропуская меня вовнутрь.
Странно. Почему-то она мне запомнилась другой. Ссутулившаяся под грузом своего горя, причитающая над телом сына, голос ее был срывающийся. Сейчас она мало напоминала убитую горем женщину. Наверное как и я. Неужели и правда время лечит? Неужели и правда можно от этого оправиться? Нет! Не верю. По прежнему болело, сжигало, выворачивало. Такое не может отпустить. Боль она как и любовь — настоящая сука, которая вроде покинет, но в минуты душевного дисбаланса будет накрывать волной. И не отпустит, будет всегда напоминать о себе, будет напоминать, словно хроническое заболевание, которое особо явно проявляется в минуты слабости.
Квартира небольшая. Но очень уютная. Свежий ремонт, а в воздухе приятный сиреневый запах. И правда, на круглом столе, над которым висел абажур, стоящем посреди гостиной, возвышалась ваза с огромным букетом сирени. С кухни тянуло свежей сдобой, приправленной корицей. Женщина засуетилась, расставляя на столе чайные приборы.
— У Вас уютно, — ещё раз огляделась я.
На лакированном пианино, задвинутом в угол, у балконной двери, стояли фотографии в рамках. Они хранили бережно память о детях Надежды Петровны. Даже фотография с выпускного Андрея. Он такой весь напомаженный, лощенный в своем синем костюме. Как я его тогда любила! Почему нельзя вернуть то время и попробовать что-то поменять?
Женщина продолжила суетиться, убирая со шкафа другие фотографии, которые не были предназначены, видимо, для моих глаз. Ладно, не стоит ее обвинять в этом. Она ревновала ко мне Андрея, но теперь это проявляется так.
Чаепитие проходило достаточно напряжённо. Это ощущалось почти физически.
— Угощайся, — указала она на корзину со свежими булочками и яблочным пирогом с корицей.
— Спасибо! А Вы для кого столько?
— Жду детей! Скоро Анечка с Робертом должны приехать.
— Робертом?
— Она замуж вышла.
— Как здорово! Я давно с ней не виделась и не общалась.
— Они познакомились в Германии. Он — врач. Хороший врач. Сегодня он прилетает, а она уже неделю гостит у меня.
— Я очень за нее рада! Но я пришла не чтобы увидеться с ней. Я не помню место, где похоронен Андрей.
Тот день я вообще смутно помнила. Шел дождь, пасмурное небо, серые люди, слившиеся в одно большое пятно. Мы держались со Славой поодаль. Он мне не позволил видеть Андрея или выразить соболезнования его матери. Мне в память только врезались крики. Ее крики. А я давилась своими слезами, своим горем, которое распирало, ведомая чувством мести, которую вынашивала целых пять дней, до тех самых похорон. Я не участвовала в процессии, я не видела надгробья, я не видела ничего. Именно поэтому мне было так тяжело поверить в его смерть. Если бы не лицо Петровича, возможно, я бы и не поверила вовсе.
— Я тебе точно не могу сказать. Если только показать и то завтра.
— Завтра меня в городе уже не будет, Надежда Петровна, — процедила я, по-моему, начиная злиться, потому что женщина не хотела пускать меня к своему сыну. Даже после его смерти, она продолжала ревновать. Это я могла расценить только так. — У Вас должен быть документ на землю.
— Ах, да! Я сейчас посмотрю.
Пока Надежда Петровна рылась в своих бумагах, создавая вид, что что-то ищет, на столе зазвонил телефон, который она носила до этого в кармане домашнего платья. Я вытянула шею, чтобы посмотреть, кто там может тревожить маму Андрея.
Любопытство оно такое… сердце замерло, пропуская сразу несколько ударов. А потом ещё и ещё, пока не закружилась голова. Женщина поспешила к своему старенькому аппарату, но моя реакция оказалась быстрее. Я схватила телефон и соскочила с места, чтобы увеличить между нами расстояние.
— Не смей, — процедила она сквозь зубы, ошпарив меня своим тяжёлым взглядом.
— Сынок? Сынок, мать твою? — взвыла я чувствуя, как от шока начинают трястись конечности.
— Ты ничего не понимаешь.
— Алло, — нажала, наконец я кнопку «принять». Страшно, но ничего другого мне не оставалось сделать.
— Мама? — послышался не том конце голос с того света. Мне хотелось кричать от ужаса и недоверия. Я его оплакивала два года, я до сих пор засыпала в обнимку с его курткой. Я…у меня просто не было слов, чтобы описать то состояние, в котором находилась все это долгое время. А он спрашивает мама ли это?
— Не мама, — отвечаю я, понимая, как дрожит голос. Может, поэтому он и не узнал.
— Ты что там делаешь? И где мама?
— Она рядом, пытается найти документы на землю, где ты похоронен.
— Похоронен? Ничего не понимаю. С тобой все в порядке?
— Как и с тобой, я погляжу. Я была на твоих похоронах.
— Не неси чушь.
Я даю волю эмоциям, которые рвали моё сознание на части. Он жив? Андрей Разумовский жив? Нет! Нет! Это моя галлюцинация. Я просто переволновалась. Я просто снова в последнее время перебарщиваю с алкоголем. Такого просто не может быть. Я видела похороны. Я их видела. Я не попрощалась, но я видела людей. Блядь! Как такое может быть? Мы же не в сранном фильме. Это жизнь! Человек не может просто так умереть, а потом вдруг воскреснуть. Сука! Как? КААААК?
Я уже сама не замечаю, что ору, словно меня режут живьём. От этой пытки невыносимо больно. Со всей силы швыряю телефон, который приземляется у ног Надежды Петровны. Она смотрит на меня такими же ошалевшими глазами, пока я в истеричных слезах спускаюсь на пол. Ноги не хотят меня держать. И жаль, что забыться не получится. На этот раз точно не получится. Андрей жив. И я слышу, сквозь рыдания, как он разговаривает со своей матерью, вернее она с ним. Мило так щебечут. Я не знаю, что она там говорит, но я нахожу в себе силы подняться. Подхожу к шкафу, где недавно Надежда Петровна убирала фотографии. Она сложила их аккуратной стопочкой и убрала вглубь полки за разноцветные вазочки. В рамках были запечатлены счастливые лица Ани и Андрея. На другой Аня в подвенечном платье со статным красавцем, а рядом с ними снова Андрей. В костюме и с тростью. Он не выгляди, как покойник, коим я его считала столько времени.
— И что ты все рыщешь? Что ты никак не успокоишься? — процедила женщина, закончив разговор, пока я разглядывала Разумовского.
— Вы готовы были похоронить собственного сына, только чтобы избавиться от меня? — я все ещё находилась в прострации, но уже приходила в себя. Поверить в то, что Андрей жив было легко. В душе поднималось какое-то давно забытое чувство надежды. И я ее использую по полной.
— Ты не поймёшь, пока не родишь собственных детей.
— Рожу, будьте уверены! Я рожу Вам много внуков.
— Вот, дрянь.
— Отчего же?
— Не получится, он не свободен.
— Замечательно, потому что я тоже. Но знаете, если Вы хотите сохранить с сыном по прежнему такие теплые и трепетное отношения, лучше не мешайте.
У меня появился смысл! Единственный! Это будет хорошее начало новой жизни!