Глава 41.Юра. Снова Ростов

А если бы я не вернулся тогда назад, остался бы в Ростове? Не докапывался и не искал варианты, чтобы меня перевели назад?

Саша всех уговорила не рассказывать мне ничего. Я, может, и узнал бы, наверное, только когда? Как Валера через год или как Егор через пять лет. Не знаю, кого благодарить, что меня все-таки вернули назад. Наверное, Сергея Ивановича. Он постарался и нашел выход. Ни дня еще не прошло, чтобы я не думал об этом. А что, если бы…

Я перебираю в памяти все моменты. Этот август кардинально все изменил. Как мою жизнь, так и отношение к миру. Эти перемены не могли не задеть дружбу. И вроде бы все относительно нормально, но не так как раньше.

Галочка Саша и Рома была поставлена. Я понимаю, что там ничего сейчас нет, но от греха подальше не хочу лишний раз их встреч. Просит, разрешаю, но сам не провоцирую.

Егор из-за Вари тоже отдалился. Тут тоже уже ничего не изменить. Все держится на том, что дружат наши жены. И мы будем встречаться, но в сухом остатке претензии и недоверие теперь есть.

С Валерой тоже не без косяков. И вроде как я там сильно для этого постарался. Сам нарушил закон, но Еву прикрыл. Может, хотя бы эту дружбу еще удастся сохранить без каких-то примечаний.

Я набираю Валеру, договариваюсь о встрече. Ловлю себя на мысли, что там будут дети. Вовка уже большой, покупаю ему энциклопедию для детей о правосудии. Для маленькой Дианы пирамидку со съемными деталями.

Встречаемся с Дорониными в парке.

— Вау, круть, — Вовка пересматривает на ходу цветные иллюстрации в книге. — Дядь Юра, а научишь меня стрелять?

— Когда батя разрешит, тогда научу.

— Спасибо, Юрий, — Ева забирает у меня игрушку для дочки. — Я потом ей отдам, сначала надо помыть. Киваю.

— Как дела, Юр? Как Саша? — спрашивает Валера и достает дочку из коляски, чтобы та немного прошлась.

Я залипаю на этих маленьких ножках, светлых волосиках, что выглядывают из-под шапочки, большущих глазах, что рассматривают все вокруг с таким интересом. Маленькая Диана аккуратно присаживается на корточки и рассматривает камень.

У меня таких любопытных три.

— Спасибо, уже лучше. Мы ждем, что скоро нас отпустят домой.

— Здорово.

— Мы хотим расписаться, но без торжеств, соберемся нашей компанией и родители. Так что вы тоже приглашены.

— Ну, что сказать? Классно.

Ева вроде рядом, а вроде с ребенком. Избегает меня и я сейчас должен это напряжение снять, чтобы дальше было проще. Носить с собой постоянно рюкзак страха и претензий бессмысленно.

— Валер, я могу с Евой поговорить? Наедине?

— О чем?

— Я должен извиниться и… — тяжело ему об этом сказать, с ней еще сложнее будет, — хочу дружить семьями, но пока мы не поговорим, она так и будет смотреть на меня как на опасность.

— Хорошо. — Он тоже понимает, что это нам надо. — Диана, — зовет дочку, — иди к папочке. Но девчушка улыбается и наоборот убегает от него. — Я сейчас тебя догоню, — смеется. — Я поиграю с ней, пройдитесь с Юрой.

Ева от неожиданности замирает. Смотрит на меня. Оборачивается на Вала, но уже подхватывает дочку на руки и несет на качели.

— Пройдемся? — киваю ей в сторону аллеи. Она отвечает молчаливым кивком. Разворачивается со мной. — Ева, я должен извиниться. — Она бросает на меня быстрый взгляд, и снова отводит глаза. Объяснять, за что, мне не надо. — Дело было не в тебе лично. И даже не в работе. Хотя я по умолчанию каждого незнакомого в чем-то подозреваю. — Она молчит, шумно сглатывает. Снова все это вспоминает, переворачивает в памяти. — Об этом мало кто знает, но пару лет назад я встречался с девушкой, потом оказалось, что она спала со мной, чтобы вытащить своего парня из тюрьмы. — Ева оборачивается и смотрит на меня. — Потом через пару лет твоя история повторяется практически точь-в-точь.

— Вы видели показания, которые я давала.

— У слов может быть такая особенность, что они могут подразумевать правду, а могут — ложь. На тот момент, все, что ты говорила, для меня больше походило на ложь. Я говорю, как есть и исходя из своего опыта работы следователем. Я понял, что ты не врешь только там. — Оборачиваюсь на девушку, она бледнеет, я чувствую, как ее начинает трясти, но нам надо это обсудить. — И я не жалею о том, какой выбор сделал зимой. Ты ни в чем не виновата. — Мне правда, стыдно, что влез тогда в ваши отношения. Даже, если бы ты его обманула, это была бы ваша история, я был бы ни при чем.

Она плачет. И это лучше, чем если бы ей было все равно. Но сейчас этот разговор — это наша с ней история и гарантия того, что стена недоверия между нами наконец рухнет.

— Мне еще все предстоит, но я уже догадываюсь, как тебе сложно было одной с ребенком. Валера мой друг, и я хочу дружить семьями, а не встречаться украдкой, чтобы избегать наших с тобой встреч. У тебя замечательный отец, хоть ты о нем так поздно узнала.

— Папа очень хорошо о вас отзывается, — улыбается сквозь слезы.

— Простила его?

— Конечно, когда всю жизнь была одна, без родителей, а тут он объявляется, помогает, защищает, зачем отказываться от такого. Мне так его не хватало, я наверстываю с ним все, что упустила в детстве.

— Я рад за вас.

— Я и вас простила уже. Если бы не вы…

— Не надо, Ева. По-другому я не смог бы. Что-то Саша во мне изменила, теперь так категорично рассуждать, как раньше, уже не получается.

— Ну и хорошо.

— Тогда мир? — протягиваю ей руку, она кивает в ответ и улыбнувшись пожимает мою руку. Я притягиваю к себе и обнимаю. Ненадолго. — Вытирай слезы, а то я получу от Валерки, что ты плачешь, — поджимает губы, улыбаясь, и слушается. — И давай на ты. Можно, просто Юра. Не такая уж у нас большая разница в возрасте.

— Это сложно.

— Нормально. Давай, привет, Юра.

— Привет, Юра, — повторяет.

— Юра, купи мне мороженое.

Снова стопорится.

— Я жду, тренируйся.

Ева выдыхает и улыбается.

— Юра, купи мне мороженое.

— Пойдем.

Беру ей шоколадное, себе ничего и разворачиваемся назад.

Я кладу Еве на плечо руку, показываю Валере, что все в порядке.

— Юра купил мне мороженое.

— Вал, ты там проследи, чтоб у нее горло не заболело.

— Ева, а я тоже хочу мороженое, — замечает нас Вовка.

— Вот тебе первое правило семейной жизни, — смеется Валера, — если покупаешь что-то женщине, то бери это же сразу и всем ее детям.

Мы смеемся. Втроем. По-простому. По-дружески. Хоть где-то я не враг.

Ростов встречает пеклом несмотря на сентябрь. А я тут как в столице оделся. Уже почти по-зимнему.

Билет на завтра назад, хочу решить с этим делом быстро. Поэтому я сразу еду за мамой Вики и в банк. Ей, как родной сестре того, на кого оформлена банковская ячейка, должны все предоставить.

А мне всего-то надо найти там блокнот со списками, если он там, конечно, есть. А если мы с Сашей вдруг ошиблись и там личные вещи, я просто отдам все сестре Комарова и забуду.

Администратор в банке проверяет документы, что-то щелкает в компьютере, я не тороплю. Вика осталась ждать на улице. Мне надо первому это увидеть, чтобы предотвратить их возможную встречу с Варей.

— Простите, но я вынуждена вам отказать.

— Вы не можете нам отказать. Это запрос прокуратуры. Там могут быть улики по убийству.

— Есть правила банка. Вы предоставили документы, что Заказчик услуги погиб, его жена тоже. Но у нас в списках числится его дочь. Если она жива, то доступ может получить только она или ее законный представитель.

— Ее удочерили и родители не известны, — поясняет мама Виктории.

— Это сложная ситуация. Даже с запросом прокуратуры, это может решить только наш директор.

— Значит, мы пойдем к директору.

— Сегодня его, к сожалению нет, но он будет завтра. Подходите, мы постараемся решить ваш вопрос.

Я сам работаю в структуре. Знаю, что такое правила, поэтому не спорю. Но завтра может быть слишком поздно.

Есть запасной вариант, но он уже точно не для Вики и ее матери.

— Когда приезжаешь?

— Может, на следующей неделе или через две. Документы мои еще на рассмотрении.

— Вика, подумай, может, не надо? Что-то мне не нравится эта затея.

Она надувает губы.

— Вы еще маме моей скажите.

— Правда, как-то все очень складно.

— Может, у меня белая полоса началась, поэтому и складно.

— Ладно, давай. Напиши, когда приедешь.

— Обязательно. А на ваших деток можно будет посмотреть?

— Как жена разрешит.

— Вы теперь подкаблучник, что ли?

— Люблю ее, не хочу делать то, что ей не понравится.

— Тогда ладно.

После Вики и ее мамы еду в ресторан. Мне надо поесть и подумать. У меня есть запасной вариант. Но это снова просить Вариного отца. А это чревато разговором с Егором. Но без него, чувствую, фиг до чего доберусь.

Попытаться стоит. Долго жду, когда ответит. Если не ответит, то придется звонить его жене, потом Егору. Всем буду звонить, но я найду.

— Александр Иванович, здравствуйте. Это Юра. Мне нужна ваша помощь. Без вас никак. Расследование зашло в тупик.

— Я не хочу расследовать это. Не хочу знать, как он умер и кто в этом виноват. Я хочу спокойствия своей семье.

— Пока преступник на свободе, хотите спокойствия? Думаете, он не знает о вас?

Сам не знаю. Но исключать этого нельзя.

— Никто не знает.

— Я нашел, значит, и еще кто-то мог найти.

— Кому она нужна? Ей два года тогда было?

— Возможно, кто-то, как и я, ищет блокнот.

— Ты заработался, Юра, отдохни, а. И не лезь к нам. Это дело двадцатилетней давности. Если бы кто-то хотел найти, он бы уже нашел.

— Мне подбросили письмо, с вырезкой из газеты двадцатилетней давности. Кто-то еще знает и кто-то еще ищет что-то, связанное с этим делом. Мы не одни знаем.

— Я не буду тебе помогать, мы договорились.

— Мне всего лишь надо, чтобы вы подтвердили в банке, что вы отец Вари и мне разрешили вскрыть ячейку, которую оставил ее родной отец.

— Я ее отец.

— Ячейку, которую оставил Комаров. Вы можете это сделать, как законный представитель или сама Варя. Я обещал не рассказывать, но если вы не поможете, то мне придется попросить Варю. Там могут быть важные сведения.

— Ну, ты и сволочь.

— Просто помогите. Вас это не коснется. — Игнорирую его слова. Но он тоже сволочь, что скрывает от Вари правду.

— Документы дома. Я буду там через полчаса.

— Я еду в банк и буду ждать вашего звонка. Сделаем все быстро, никто не узнает.

Мы связываемся с ним через сорок минут. Я показываю документы об удочерении, Варин отец паспорт и доверенность. Семья Озеровых будет презирать меня до конца дней, но кто сказал им, что они правы. Их условия о молчании я соблюдаю. Но запретить мне раскопать это дело не в их власти.

— Вы хотите знать, что там? — спрашиваю отца Вари, прежде, чем открыть ячейку.

— Нет. И Варя тоже не должна знать, если это касается ее.

— Хорошо, я вас понял. Так даже проще. Спасибо.

Он ничего не говорит, отключается.

В ячейке письмо..

“Мария и Аленка, если вы читаете это письмо, то меня нет в живых”…

Читаю первые строки и убираю, оно не мне, оно для Вари. Я делаю копию. Возможно, когда-нибудь Варя узнает правду, я сохраню это письмо и отдам ей. Семейная фотография, сделанная в ателье. Они втроем. Счастливые, полные планов и желания жить. Это забираю себе. Счета и договор с банком, где лежит депозит, тоже забираю себе. Это все Варино. Если у нее будет сложная ситуация, это спасет ей жизнь. Под ними медальон на шею. Серебро, чуть потускнело, но красивая вещь. Эту я придумаю, как подарить Варе, чтобы она не догадалась. На самом дне нахожу блокнот.

Я даже не открываю, и так знаю, что там. Тайны и разгадки. Вероятно, даже то, кто за этим стоит. Слишком просто для Комарова было бы прятать все с такими сложностями.

Викиной матери я передаю только фотографию, оригинал письма и рассказываю о блокноте, но предупреждаю, что его я забираю. Когда со всем разберусь, верну. Пусть вся память о нем, хранится у сестры.

Достаю блокнот, только когда сажусь в самолет. Пролистываю бегло, там снова все на латинице, надо переводить, но я ищу список. Надеюсь, что он тут есть. Да, надо будет еще все перепроверить, сопоставить с тем, что переводила Саша в прошлом блокноте. Но списки с фамилиями есть. Не знаю, с чего начать, поэтому инстинктивно пробегаюсь взглядом по номерам и ищу двадцать седьмой, про который говорила Саша.

От неожиданности захлопываю блокнот. Женское имя я не знаю. Зато мужское узнаю.

Двойня. Но у того, кто там записан, нет брата.

Сначала Варя, теперь… Это же не совпадение?

А если и его усыновили? Та двойня… Кто усыновил одного ребенка, мог усыновить и двоих.

Теперь я точно не хочу дальше это расследовать. Это не мое дело. Какое я право имею вмешиваться? Кому нахрен нужна эта правда, если у них крепкая, дружная семья. И мне все равно. Мне на самом деле все равно. Я люблю их за то, какие они, а не за то, кто кому кем приходится или не приходится.