Глава 8

Денис

Сворачивая с трассы на частную дорогу, ведущую к дому отца, я сбавляю скорость и до упора опускаю стекло. Высунув локоть в окно, медленно качусь через хвойный лес, глубоко вдыхая сырой после дождей воздух. Пытаюсь надышаться кислородом, прежде чем попаду в душную атмосферу «родового гнезда». Нужно настроиться.

В том, что разговор с отцом не будет спокойным, сомнений нет. Сейчас мне в очередной раз популярно объяснят, какой я долбоёб и как феерично облажался. Что думаю явно не головой, а если и ей, то неправильно. Зря в мою учёбу вгрохали столько бабла, не тому меня учили.

Впрочем, ничего нового. Репертуар у бати не меняется годами.

Он только утром прилетал из Италии, где живёт с новой семьёй, и cразу же вызвал меня на ковёр. До этого три дня орал в трубку как полоумный, требуя, чтобы я всё быстро порешал. К чужим ошибкам абсолютно нетерпим, к моим — особенно.

Охраннику на первом посту лениво машу рукой. Тот в ответ вытягивается и отдаёт честь. Дикость, но бате раболепство льстит. Он помешан на личной безопасности и содержит целый штат бездельников в камуфляже, которые здесь больше для декорации и устрашения соседей.

Впереди, за вторым постом на въезде, виднеется тяжёлый фасад дома. Серый камень, ковка, нелепая башня сбоку, как в за́мке. Вокруг раскинулся целый парк с несуразными статуями в виде каких-то нимф, львов с человеческими лицами. Безвкусица полнейшая. Такое мог построить только человек, который рос в трушобах, а потом вдруг резко разбогател.

Не выношу это место. По возвращении из Европы пришлось пожить здесь пару недель, так чуть в депрессию не впал. Хорошо, что Ванька тогда быстро нашёл мне квартиру в городе. Потом я снял нормальный современный коттедж в хорошем месте, подумываю даже выкупить его.

Паркуюсь прямо напротив двери. Она открывается, как только глушу мотор. Встречать меня выходит экономка.

— Привет, тёть Лид, — улыбаюсь, взбегая к ней по ступеням.

— Дениска! — всплескивает она руками, порывисто обнимает меня и трижды расцеловывает в обе щеки. — Сто лет не заезжал, совсем нас забыл!

— Так некогда мне, тёть Лид. Дел много.

Терпеть не могу, когда меня Дениской называют, но ладно. От неё так уютно пахнет домашней выпечкой, что можно всё простить.

— Отец в кабинете, ждёт тебя, — понижает она голос до шёпота, когда мы входим в дом. — С утра мечется, как зверь в клетке, не обедал даже.

Лидия работает у отца уже больше двадцати лет. Когда-то привела в этот дом свою племянницу Вику — бойкую деревенскую деваху примерно моего возраста. Та оказалась не дурой, полы мыла в правильной позе. Батя быстро с ней замутил и вскоре променял на неё мою мать.

Вика родила от него дочь и перебралась с ней в Италию. Он купил им виллу на побережье и теперь мотается туда при первой возможности.

Я с его новой семьёй практически не знаюсь — мать мне такую дружбу не простит. У неё характер тоже не сахар, поэтому они с отцом всю жизнь не жили, а воевали.

Моё детство прошло под гул их бесконечных ссор. Мать любила в истерике швырять в отца посуду, а он в ответ крыл её матом и крушил всё, что попадалось под руку.

Это были те самые лихие девяностые — время людей без тормозов. В моей детской памяти чётко отпечатался эпизод, как батя в пиджаке поверх голого торса вылетает ночью во двор с пистолетом в руке и начинает азартно палить в воздух. Мы тогда на даче были, и он, видно, выпил крепко, а ему это противопоказано — контуженый он после Афгана.

Я прохожу мимо гигантских напольных ваз и идиотской «дизайнерской» находки — рыцарских доспехов, стоящих в нишах немыми конвоирами. Шаги отдаются гулким эхом в пустых коридорах. Не понимаю, зачем было строить такие хоромы, если жить в них некому?

Поднявшись на второй этаж, на секунду останавливаюсь перед массивной дубовой дверью и поправляю воротник пиджака. Не то чтобы волнуюсь, скорее заранее раздражаюсь. Выдыхаю резко и вхожу без стука.

Отец сидит в массивном кожаном кресле спиной к двери, глядя через окно на пустой бассейн в саду. В руке стакан. Судя по янтарному цвету, с любимым односолодовым ви́ски, который врачи запретили ему даже нюхать после инфаркта. Но когда отец кого-то слушал? Борис Берестовский сам себе закон, и смертью его не напугать.

— Явился, выкормыш? — гремит он, не оборачиваясь. — Ну заходи. Рассказывай, как докатился до того, что вся страна любуется на тебя, как на порноактёра.

— Никто уже не любуется. Стихает всё, — отвечаю ровно.

— Что-то я не заметил, — бурчит и резво встаёт.

Несмотря на проблемы со здоровьем и возраст — в прошлом году ему стукнуло шестьдесят, — он ещё бодр и неплохо выглядит. Подходит и встаёт напротив, сверлит чуть прищуренными мутными глазами.

Я не жду, что обнимет. Для него такие проявления чувств — это слабость. Всегда был чёрствым, и мать такая же: доброго слова не дождёшься. Теплоту и ласку в детстве я получал только от бабушки, у которой периодически жил. Но это не помогло. Все звестные психологам травмы, благодаря родителям, я получил. Когда они меня в закрытую школу под Лондоном сдали, даже радовался.

— Ну, здравствуй, сын, — наконец выдавливает отец.

— Привет, пап. Как сам? — протягиваю ему руку.

Родителей, как известно, не выбирают.