Глава 3

Я захлопнула дверь своей комнаты и сползла на пол, не включая свет. Всё происходящее казалось каким-то нереальным, будто меня втянули в нелепую пьесу, где роли уже расписаны заранее, а мне остаётся только сопротивляться, захлёбываясь от отчаяния. Я обхватила голову руками, чувствуя, как виски пульсируют, как тошнит от злости и обиды.

Старик с его предложением. Мать, которая, вместо того чтобы встать за меня горой, давит, уговаривает, пугает. И этот… Шах. Мой надзиратель.

Я взяла телефон, лишь бы было чем занять руки, лишь бы выдернуть себя из этого водоворота мыслей. Экран вспыхнул, и на меня сразу же посыпались непрочитанные сообщения.

«Аврора, дорогая, как ты? Сочувствую твоему горю…» «Сегодня собираемся у Лизы, приезжай, нам хочется тебя поддержать». «Ты сто лет не показывалась, давай, без тебя плохо».

Я вяло скользнула пальцем по экрану, собираясь закрыть их все. У меня рушится жизнь, меня продают, как вещь… Как можно сейчас веселиться?

Я на автомате набрала:

«Ребят, у меня сейчас, мягко говоря, нет настроения».

И уже хотела убрать телефон, но в ту же секунду вспыхнуло новое сообщение.

«Вот поэтому и нужно прийти. Ты хочешь с ума сойти, сидя одна в своей комнате? Приходи, хоть немного отвлечься».

Как будто от этого можно отвлечься! Как будто разговоры, музыка и вино способны стереть из памяти каменное лицо Шаха, тяжёлый взгляд старика и материнские слёзы.

Я хотела написать резкое «нет», но пальцы дрогнули и замерли над клавиатурой. Может, действительно… выбраться хотя бы на пару часов? Конечно же, не веселья ради, а ради того, чтобы на миг снова почувствовать себя живой, а не пленницей, погребенной в собственном доме. Чтобы хотя бы притвориться, что всё идет как раньше.

Я вяло сопротивлялась — писала: «Я правда, не могу. Не сегодня», но они продолжали уговаривать.

«Приходи, тут все свои. Никто тебя не осудит». «Забудешься хоть на время. Ты же знаешь — лучше вместе, чем одной». «Мы тебе реально нужны сейчас. И ты нам тоже».

Каждое новое сообщение било точнее, чем предыдущее, будто они чувствовали, насколько легко меня сейчас дожать.

С одной стороны, я не имела права сейчас веселиться или даже просто идти туда, где весело. Но внутренний голос шептал: тебе нужно выдохнуть, тебе нужно забыться, хоть на миг. Иначе ты просто сойдёшь с ума.

Я кусала губы, глядя на экран. Сердце стучало глухо и тревожно, словно знало, что ничего хорошего мое решение не принесёт.

«Ладно. Я подумаю».

Тут же посыпались радостные реакции, а Вадим, мой близкий друг, написал: «Не вздумай сливаться, я лично за тобой сейчас приеду!».

Я подошла к зеркалу, машинально пригладила волосы. Накинула куртку, схватила сумку и вышла в коридор. Гробовая тишина, царящая в доме, резанула по ушам. Я сделала всего лишь пару шагов — и замерла. Прислонившись к стене, в коридоре стоял он. Шах. Тот самый «цепной пёс», которого приставили ко мне, будто я опасный преступник.

Я не была готова к этому столкновению.

Но я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Сердце билось так сильно, что казалось, он слышит его стук.

— Отойди, — сказала я тихо, но голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он не шевельнулся.

Я уже почти дотронулась до ручки двери, когда услышала, наконец, его голос. Низкий, спокойный, но такой, от которого по коже пробежал холодок:

— Ты никуда не пойдёшь.

Эти слова были словно стальная решётка, которую он только что захлопнул у меня перед лицом. Я медленно повернулась — он всё ещё стоял, привалившись к стене, будто не сомневался ни на секунду, что я послушаюсь. Наши взгляды столкнулись, и это было как удар током.

— Не тебе решать, — выдохнула я.

— Ошибаешься. Решать именно мне.

— С ума сошёл? Ты кто вообще такой, чтобы мне указывать? Ты не имеешь права!

— У меня есть приказ. А я привык исполнять приказы.

Я схватилась за ручку двери, рванула ее на себя, но тут же почувствовала, как его ладонь легла сверху — тяжёлая, теплая, и с силой сжала.

— Ты что творишь? — вскрикнула я, отдергивая руку. Эта неожиданная вспышка боли меня шокировала. Никто не смел причинять мне боль. За всю мою жизнь меня никто и пальцем не мог тронуть.

— Спасаю тебя от глупостей, — сухо ответил он, не повышая голоса.

— Ты делаешь мне больно!

Я резко обернулась, и наши лица оказались так близко, что я едва не задела его щекой. Он не отступил ни на сантиметр, наоборот, будто специально склонился ниже.

Я толкнула его ладонью в грудь — резко, всем телом, так, что сама чуть не упала назад. Он не шелохнулся. Ещё толчок — сильнее. Ноль реакции. Будто я пыталась подвинуть гранитную глыбу. От этого бессилия у меня в глазах защипало, я готова была разрыдаться.

И тогда я сорвалась — стала бить его кулаками в грудь, в плечо, куда придётся. Каждый удар отдавался болью в моих пальцах, но я не останавливалась.

— Ты чудовище! — выкрикнула я. — Тюремщик!

Удары мои стали слабеть, силы уходили вместе с отчаянием. Я вдруг поймала себя на том, что стою, прижавшись лбом к его груди, и тяжело дышу. Руки всё ещё судорожно сжаты в кулаки, но они бессильно повисли, не в силах подняться снова.

— Закончила? — наконец тихо спросил он. — Полегчало?

Я резко отшатнулась. Слёзы жгли глаза, но я не хотела, чтобы он их видел.

— Ты… ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу! — сказала я глухо.

— Ненавидь сколько влезет. Но ты не выйдешь за этот порог.

Я шагнула назад и, не глядя на него, выдохнула:

— Ладно. Ты победил.

И повернула в сторону своей комнаты.

Пусть думает, что я смирилась. Но я не сдамся. Никогда.

Я обвела взглядом комнату — окно… окно оставалось моим шансом.

В детстве я так спасалась от отцовских наказаний: стоило ему запереть меня, как я вылезала наружу, цепляясь за выступы и карниз, и неслась по двору к подружке. Ни разу не падала. Ни разу не попадалась.

Я схватила телефон и набрала сообщение Вадиму: «Подъезжай к дому. Срочно. Жду тебя у окна».

Минуты тянулись вечностью. Я стояла, не отрывая глаз от темноты за стеклом, пока не увидела тусклый свет фар, осторожно сворачивающих к дому.

Я забралась на подоконник, осторожно высунулась наружу. Подо мной — козырёк, узкий, скользкий, но знакомый до боли. Мысль о том, что я сейчас снова сделаю шаг в пустоту, как когда-то в детстве, подстёгивала, а не пугала.

— Ну же… — прошептала я и, не давая себе времени на страх, оттолкнулась от козырька.

Тело ухнуло вниз, и на долю секунды я поверила — у меня получилось. Но падения как будто бы не произошло. Я рухнула в чьи-то крепкие объятия, и удар об землю оказался мягче, чем ожидала.

— Ну что, птичка, — раздался прямо у уха его низкий, спокойный голос. — Вздумала полетать?

Я замерла, даже не осмелившись пошевелиться. Мой проклятый тюремщик. Смотрел на меня сверху вниз — близко, слишком близко, и в глазах его нет ни тени удивления.

Я дёрнулась, попыталась вырваться, но он крепко держал меня.

— Пусти! — сорвалось с губ. Голос дрогнул, но я старалась, чтобы в нём звучала злость, а не страх.

— Пустить? — его губы тронула едва заметная усмешка. — После того, как ты едва не свернула себе шею? Нет, Аврора. Я тебя никуда не пущу.

Я дернулась так резко, что сама не поверила в свою силу. В этом отчаянном рывке были накопленный за все эти страшные дни страх, злость и унижение — и они сделали меня сильнее на одну-единственную секунду. Его пальцы на моей талии разжались, и я, не дожидаясь, пока он снова сомкнёт хватку, рванула в сторону.

Я почти не чувствовала тела — только отчаянный порыв: успеть, вырваться, сбежать.

Запрыгнула в распахнутую дверцу машины. Ударилась коленом, но не почувствовала боли.

— Жми на газ! — выкрикнула я. — Быстро!

Ошарашенный Вадим сразу вжал педаль. Машина дёрнулась вперёд, колёса взвизгнули по гравию.

Я вжалась в сиденье. Сквозь дрожь я чувствовала не только облегчение — ещё и его взгляд. Я знала, он стоит там, в темноте, и спокойно смотрит на то, как я ускользаю.

И этот взгляд, прожигающий кожу, обещал: черт с два, я тебе позволю сбежать.