Глава 32

Я долго сидела на полу, пока стекло в руках не стало липким от крови. В голове звенело. Я смотрела на своё отражение в обломках — расплывшееся, дрожащее, перекошенное.

И прикрыла глаза. Если достаточно сильно зажмуриться, можно легко представить себе, что я всё ещё там — в домике у моря. И вот-вот сейчас распахнётся дверь, войдёт Артур, и я скажу: «Ты так долго… Почему ты так долго ко мне не приходил?».

Но вместо этого я открыла глаза и снова увидела своё отражение в стекле — бледное, тусклое, с полосой засохшей крови на щеке.

Я перевязала руку полотенцем, как смогла, и подошла к окну, подёргала за ручку. Оно не открывалось. Ни одно из окон не открывалось. Я снова заперта.

Ночью я почти не спала. Каждый раз, когда я закрывала глаза, мне слышалось, будто кто-то идёт по коридору. Шорох, шаги, скрип дверей. Несколько раз казалось, что кто-то стоит у самой двери. Я тряслась под одеялом от страха, что сейчас ко мне зайдёт старик и будет снова принуждать меня сделать то, что он называл «супружеским долгом».

Но меня, к счастью, оставили в покое. На какое-то время… Утром пришла служанка. Молча убрала осколки, молча поставила передо мной еду. Ни единого взгляда в мою сторону, ни единого жеста.

Я попробовала поесть через силу, но тело не принимало пищу. От запахов мутило. Горло пересохло, и было чувство, что тело больше не принадлежит мне — как будто его вывернули наизнанку.

Сначала я не придала этому значения. Просто усталость. Ничего больше. После последних дней — бессонных, нервных, прожитых на грани — тело имело право на сбой. Я объясняла себе всё просто и логично: плохой сон, отсутствие воздуха, постоянное напряжение. Но чем больше я пыталась себя убедить, тем хуже становилось.

Сначала появилась лёгкая тошнота. Та, что накатывает неожиданно, будто волна, и тут же отступает, оставляя за собой тяжёлый след. Потом головокружение — я вставала и будто на мгновение теряла опору, как будто под ногами дрожал пол. Я списывала всё на нервы, на стресс, на этот дом, пропитанный тревогой.

Но потом стало ещё хуже. С каждым днём тело предавало меня сильнее.

Я стала мерзнуть. Даже когда в комнате было душно, я всё равно куталась в плед и не могла согреться. Утром зеркало показывало мне бледное, чуть припухшее лицо, с потемневшими под глазами кругами. Губы пересохшие, руки всё время дрожат.

Однажды утром, едва я успела встать, запах свежесваренного кофе ударил в нос так резко, что меня тут же вывернуло. Я не успела даже добежать до ванной — просто опустилась на колени прямо у стены и долго не могла прийти в себя.

Потом сидела на полу, обхватив руками живот, и думала, что, может, просто что-то не то съела. Но внутри было другое чувство — это не просто тошнота. Тело уже знало что-то, что я ещё не могла принять.

Любая еда вызывала отвращение. От запаха кофе, который раньше спасал меня в самые бессонные ночи, теперь сводило живот.

Я старалась не думать. Отгоняла эту мысль, как назойливую муху.

Нет, это невозможно. Не сейчас. Не здесь.

Но тело знало лучше.

Однажды утром я как обычно вышла в сад. Сделала пару шагов и вдруг ощутила, как земля уходит из-под ног. Мир поплыл, воздух стал густым, как сахарная вата. Я едва успела схватиться за перила.

Потом долго сидела на ступеньках, вцепившись в камень, пока не отпустило.

И только тогда позволила себе подумать. Позволила этой догадке медленно, как яд, растечься внутри.

Если это правда, всё становится ещё страшнее.

Старик не появлялся всё это время — по слухам, которые доходили до меня от прислуги, был в отъезде и сильно занят. Но его присутствие чувствовалось повсюду — в вычищенных дорожках, в том, как прислуга замирала при звуке телефона. Всё в доме дышало его властью. Всё вокруг напоминало о том, что он всё ещё со мной не закончил. Он вернётся за мной.

Это было как порезы на моих руках, которые затянулись, но я всё равно их ощущала — как будто под кожей остались осколки.

Когда я всё-таки осмелилась встать, перед глазами вдруг стало расплываться. Мир будто пошёл волнами, как будто я стояла на палубе, а не на земле. Я сделала шаг, потом ещё один, но ноги не слушались. Всё вокруг потемнело, словно кто-то выключил свет.

Последнее, что я помню — холодная земля под ладонью и слабый звук, будто издалека — как кто-то зовёт меня по имени. Потом — тишина.

Очнулась я уже на кровати. Служанка сидела рядом, держа на моем лбу влажную тряпку, а охранник что-то говорил, шагая из угла в угол, раздражённый, будто я специально всё это устроила, чтобы добавить ему проблем.

Я всё ещё чувствовала, как мир колышется, как в животе странно тянет, а во рту — привкус железа.

Где-то глубоко внутри уже поселилась догадка, глухая и страшная. Я пыталась вытолкнуть её, не дать оформиться, но она никуда не делась.

Вдруг я почувствовала, как в животе что-то сжалось, словно от толчка изнутри. Еле заметно, почти иллюзорно — но отчётливо.

Нет. Не может быть. Слишком рано, слишком неправильно, слишком не вовремя.

Но я не могла обманывать себя вечно. Это было не просто слабостью. Не просто страхом или истощением.

Это было другое — тихое, упорное, настойчивое чувство присутствие новой жизни в моём теле.

Я села, обхватив себя руками, и впервые за всё это время позволила себе расплакаться. По щекам текли слёзы, и я думала о нём — об Артуре. Сердце чувствовала, что он мыслями рядом, что он ищет меня, что он живой. Как бы мне хотелось поделиться с ним своими догадками… Обрадуется ли он? Будет ли счастлив? Или сначала, как и я, скажет, что это совсем не вовремя?

Я и сама не знала, радоваться мне или бояться. Возможно, обе реакции были одинаково бессмысленны.

Внутри уже происходило что-то, о чём никто не должен был знать. Пока.

В голове всплывали обрывки счастливых воспоминаний — как мы жили в том домике, как я лежала рядом с Артуром и слушала, как дышит море. Как утром свет падал на его лицо… Как он сказал мне однажды, что наше спасение здесь ненадолго, но что бы ни случилось дальше, он всё исправит.

Я вспомнила ту ночь. Последнюю.

Как мы с Артуром не могли оторваться друг от друга, будто каждый из нас понимал, что это в последний раз. Я помнила его дыхание у своего виска, то, как он повторял, что всё будет хорошо — и как я поверила.

Я медленно прижала ладонь к животу. Тепло. И тихо, где-то очень глубоко — как будто что-то дрогнуло. Не боль, не движение — просто отклик.

И, наверное, впервые за всё это время ощутила не только страх, но и странную, тихую уверенность — теперь у меня есть причина выжить. И страх смешался с какой-то странной, болезненной нежностью — настолько сильной, что я едва могла дышать.