Глава 31

Меня вытащили на улицу, даже не позволив обуться. Я успела только окинуть дом, в котором я была так счастлива, прощальным взглядом. Всё происходящее казалось мне сном — тупым, вязким кошмаром. Яркое солнце било прямо в глаза, и от этого всё казалось ещё нереальнее. Мой маленький Эдем рушился прямо на моих глазах.

Меня подхватили под руки и повели. Я попыталась вырваться — но силы хватило только на один короткий, жалкий рывок.

— Не сопротивляйся, — бросил старик с усмешкой. — Это лишит тебя остатка достоинства, и ничем, абсолютно ничем тебе не поможет…

Я стиснула зубы. Меня подвели к одной из машин, стоящих на обочине — чёрная, с тонированными стёклами, похожая на катафалк. Когда меня усадили внутрь, старик сел рядом.

Я думала об Артуре. О том, как он вернётся и увидит всё это. Пустой, разорённый дом, следы грязных ботинок на полу нашей спальни, разбросанные вещи… Как поймёт, что меня увезли. Кто меня увёз… Мне стало плохо при одной только попытке представить весь его ужас.

Машина тронулась, и я обернулась. Дом стал стремительно удалялся от нас, а я не могла отвести взгляда. Хотелось запомнить каждую деталь — цветущее дерево у калитки, спасительную тень на ступеньках, кошку, которая когда-то спала на нашем балконе.

Когда дом скрылся за поворотом, я закрыла глаза. Рука моего «жениха» — холодная, безжизненная, как пергамен — легла на моё поцелованное загаром бедро.

— Ты сама во всём виновата, — сказал он. — Я предупреждал, что везде найду тебя, где бы ты не пряталась. Из-под земли достану…

Я молчала. Очевидно, что он хотел вывести меня на эмоции, чтобы насладиться моим страхом, но я не хотела доставлять ему этого удовольствия.

— Ты думаешь, он спасёт тебя? — он усмехнулся. — Второго раза не будет.

Я отвернулась к окну.

— Он мёртв. Или скоро будет...

— Лжёшь, — не выдержала я. — Однажды ты его уже похоронил. Но он вернулся…

— Посмотрим, — он усмехнулся мягко, почти ласково. — Что будет на этот раз, девочка. А сейчас мы поедем домой. Туда, где тебе самое место.

Дорога тянулась бесконечно долго. Время будто остановилось, растворилось между ударами сердца и шорохом шин по нагретому асфальту. Я сидела рядом со стариком, зажатая между ним и охранником. За весь путь никто не проронил ни слова. Я смотрела в стекло, не видя ничего за ним. Хотелось выскочить, убежать, но даже мысли о побеге казались бессмысленными.

Наконец машина свернула с трассы. Впереди показался высокий, неприступный забор, ворота, и за ними — дом. Огромный трёхэтажный дом с колоннами и застеклённой верандой. Он выглядел безжизненным и пустым, как декорация из фильма.

Машина остановилась. Охранник открыл дверь, и я вышла — ноги дрожали, но я старалась идти прямо.

Старик вышел следом.

— Добро пожаловать домой, — сказал он торжественно. — Теперь ты здесь хозяйка.

Он сделал шаг вперёд и открыл передо мной дверь.

— Пойдём. Нам с тобой нужно по-семейному поговорить. Наедине…

Меня провели по длинному коридору и оставили в светлой комнате с видом на сад.

— Я хочу, чтобы ты поняла, — заявил мне старик с порога. — Всё, что я делаю — я делаю ради порядка.

— Ради какого ещё порядка? — я усмехнулась. — Ты убил всех, кто мог помешать твоим планам.

— Я исправил ошибки, — спокойно ответил он. — Твой отец не умел видеть дальше своей гордости. Шах — дальше своей похоти. Они оба потеряли контроль. Я — нет.

— Ты убил их.

— Я сохранил равновесие.

Я молчала. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось неподвижным. Он хотел увидеть страх — я не хотела дарить ему этого удовольствия.

— Ты думаешь, что сможешь меня сломать? — спросила я, гордо приподняв подбородок.

— Нет, — ответил он, качая головой. — Потому что я хочу вовсе не этого. Ты — дочь человека, который пытался мне помешать, и женщина того, кто хотел меня свергнуть. Я сделаю лучше. Я заставлю тебя понять, что это — твоё место. Рядом со мной.

— Ты убил их, — повторила я глухо. — Моего отца. Родителей Шаха. Ты сделал это своими руками…

— Я сделал то, что было необходимо, — ответил он без тени эмоций. — Если власть не удерживать в своих руках, её заберёт кто-то другой, возможно, ещё более жестокий.

Я почувствовала, как по коже пробежал мороз. Он говорил со мной без угрозы, без давления, но в его словах было нечто страшное — наверное, эта его абсолютная уверенность в своей правоте. Он не считал себя злодеем. Он считал себя всемогущим и упивался этим могуществом, возможностью вершить чужие судьбы.

— Мой отец погиб из-за тебя, — прошептала я, глотая слёзы. Если раньше это было лишь моей догадкой, то теперь, когда я услышала признание, это превратилось в непреложный факт. И от этого было только больнее.

— Твой отец погиб из-за своего языка, — сказал он ровно. — Он слишком громко говорил о справедливости. И слишком много знал.

Он наклонился чуть ближе.

— Твоя мать умоляла его замолчать. А он всё равно пошёл против меня. Я дал ему шанс. Он им не воспользовался.

— А родители Шаха?

Он выдержал паузу.

— Та же ошибка. Они считали, что можно быть свободными от системы, если ты достаточно умен и богат. Но никто не свободен. Ты похожа на своего отца. Та же горячность, то же упрямство... Но ты можешь исправить его ошибки.

Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Ты должна стать наследницей, объединяющей два рода. Ты можешь прекратить этот бессмысленный круг насилия.

— Став вашей марионеткой?

Он улыбнулся. Подошёл ближе, протянул руку и почти коснулся моего лица, но я резко отпрянула и забилась в угол, задрожав.

— Ты боишься меня.

— Я ненавижу!

— Это одно и то же, — сказал он. — Но тем ни менее ты должна исполнить свой супружеский долг, — произнёс он ровно, будто это было всего лишь пунктом в договоре.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. От его голоса по спине побежали мурашки, но не от страха — от омерзения.

— Лучше умру, — выдохнула я. — Лучше умру, чем стану твоей!

— Глупая… Я могу сделать так, что ты быстро изменишь своё мнение. Позову охрану. Они будут держать тебя. И тогда…

Я вскочила и рванула к зеркалу у туалетного столика. Изо всех сил ударила кулаками по нему. Стекло с треском дало трещину, раздался гулкий, отчётливый звук рассыпающихся осколков.

— Если ты только прикоснёшься ко мне, я порежу себе лицо, — прошептала я, прижимая крупный осколок к своей щеке. — Чтобы ты не смог смотреть на меня и тешиться победой… Я лучше стану уродом, чем стану твоей вещью.

— Ты этого не сделаешь…

— Сделаю! Хочешь на это посмотреть?

— Ах, какая драматичная смелость, — сказал он тихо, отступая назад.

— Это не театр, — ответила я как могла ровно. — Это предупреждение. Я не дам тебе прикоснуться к себе.

Меня трясло как в лихорадке. Пальцы порезались об неровные кроя осколка, кровь выступила и на разбитых костяшках. Боль была острой, но она возвращала меня в реальность, и в этой реальности я находила опору.

Старик развернулся и вышел, хлопнув дверью. А я, обессиленная, опустилась на пол.