Глава 4. Шанс и месть

Все на холме ждали Эдвина.

Ночь стояла темная, безлунная, только звезды мерцали сквозь рваные облака, да где-то далеко, в лагере Фернуха, горели редкие огни. Ветер доносил запах дыма, лошадей и той особенной, тяжелой сырости, которая бывает перед рассветом.

Аса стояла у старого дуба, прислонившись спиной к шершавому стволу, и смотрела вниз, туда, где в низине, скрытый деревьями, темнел лагерь. Там, в этих каменных стенах, когда-то ломали ее. Там она потеряла голос, там потеряла всё, что можно было потерять, и еще немного сверху.

Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял Роуди. Его обычно веселое лицо сейчас было бледным, осунувшимся, и он то и дело покусывал губу, глядя туда же, куда смотрела она.

— Мам, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — А что, если... если перенести заклинание с Фернуха на кого-нибудь другого?

Аса медленно повернула голову. В черных глазах, видимых в прорезях маски, мелькнуло удивление.

— У тебя же вышло, — продолжил Роуди, и голос его дрогнул. — Ты смогла. Может, тогда они и убивать нас не полезут? Нам меньше работы, да и потом... — он запнулся, глядя на лагерь. — Ты же вон, с Фернухом оставаться не захотела.

Аса смотрела на него долго. Очень долго. Потом ее рука поднялась, и пальцы сложились в медленный, тяжелый жест.

«Выбора не было. Да и потом... на всех магии не хватит. Это не так просто, как кажется».

Роуди слушал, и его лицо, и без того бледное, становилось все белее. Он перевел взгляд на лагерь, на темные очертания бараков, где спали подростки, которых завтра, возможно, придется убивать. Те, кто еще не успел стать монстрами. Те, кого еще можно было спасти.

— Хоть кого-нибудь спасти, — пробормотал он, и в голосе его было столько отчаяния, что у Асы внутри привычно сжалось всё в тугой, болезненный узел.

Калаэн, стоявший чуть поодаль и наблюдавший за ними, шагнул ближе. Его серые глаза в свете догорающего костра казались почти черными, и в них не было той командирской твердости, к которой привыкли солдаты. Было что-то другое. То самое, что Аса видела в повозке, когда он вернул ей кинжал. В столичной каморке, когда вытаскивал ее с того света. В Геларте, когда целовал под прицелом чужих глаз.

— Надо попытаться дать им шанс, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но твердо. — Если есть хоть малейшая возможность...

Он замолчал, собираясь с мыслями. Потом перевел взгляд на Асу.

— Перекидывай заклятие на меня, — сказал он. — Если кто-то из этих детей захочет сбежать... если кто-то из них сможет... я буду отдавать приказы, чтобы они могли жить.

Аса смотрела на него. В черных глазах, видимых в прорезях маски, плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия. Страх? Надежда? Или то самое, что клокотало в нем самом, когда он смотрел на лагерь, где спали дети, которых учили убивать.

К генералу подошел Вирл, старательно держась на почтительном расстоянии от темной фигуры, застывшей у дерева. Его взгляд то и дело косился на женщину в маске, и в этих взглядах читалось то, что Аса видела в глазах солдат, когда те впервые сталкивались с ней. Страх. Уважение. И то особое, липкое любопытство, которое бывает перед чудовищем, когда не знаешь, кинется оно или нет.

Он помнил, как несколько часов назад, когда маги оглушили генерала и потащили его и двух лейтенантов к магическому порталу, мекеши готовились добить остатки отряда. Тогда, в той суматохе, когда крики умирающих смешивались с рыком магических разрядов, а земля под ногами ходила ходуном, Вирл уже прощался с жизнью. Он видел, как заносится клинок над головой раненого сержанта. Видел, как двое мекешей, переговариваясь на своем гортанном наречии, уже выбирали следующую жертву.

А потом из леса что-то полетело.

Десятки мелких дротиков. Тонких, почти невидимых в сумерках, они вонзались в тела нападающих с тихим, чмокающим звуком, и мекеши падали один за другим, не успев даже вскрикнуть. Те, кто остался на ногах, заметались, пытаясь понять, откуда пришла смерть, но дротики доставали их везде. Из-за деревьев, из кустов, из самой земли, казалось.

А потом ветки деревьев раздвинулись.

И оттуда вышла она.

Женщина в маске. Вся в черном, с ног до головы, с кинжалами, поблескивающими в свете догорающих костров. Она шла не спеша, но в этой походке, в этой плавной, текучей грации было что-то, от чего у Вирла кровь застыла в жилах. Она шла, и мекеши, те, кто еще держался на ногах, падали перед ней, как подкошенные, потому что дротики все летели и летели, а потом в ход пошли кинжалы.

Вирл тогда подумал, что это один из легендарных хелтров вышел из леса. Тех самых, о которых рассказывают у костров, понижая голос и оглядываясь еще с ахнастанской компании. Тех, кто пожирает людей живьем, кто не оставляет свидетелей.

Но хелтры не спасают солдат. Хелтры не подходят к раненому сержанту и не перевязывают ему рану, пока вокруг дымятся трупы.

А она подошла.

Она склонилась над сержантом, и Вирл видел, как ее пальцы в перчатках, еще секунду назад сжимавшие кинжал, осторожно, почти нежно, накладывают жгут на разорванную артерию. Как она достает из-за пазухи флягу и поит раненого, придерживая его голову. Как потом, поднявшись, смотрит на остатки их отряда — на живых, на мертвых, на тех, кто еще дышал, но уже не мог идти, — и в ее черных глазах, видимых в прорезях маски, нет ничего, кроме ярости.

Вирл тогда зашептал молитву богам. Он не был верующим, но в тот момент, глядя на эту женщину, на эти кинжалы, на эту маску, он подумал, что, наверное, так выглядят ангелы смерти. Не те, что в храмах, изображенные в красных одеяниях. А настоящие. Те, что приходят в ночь и забирают тех, кому пора.

Сейчас, стоя перед генералом и косясь на темную фигуру у дерева, он чувствовал то же самое. Только теперь она не убивала. Стояла неподвижно, прислонившись спиной к шершавому стволу, и смотрела на лагерь. И в этом взгляде, в этой неподвижности было что-то, от чего Вирлу хотелось опустить глаза и не смотреть. Потому что казалось, что она видит то, чего не видят другие. То, что скрыто за стенами, за магическими барьерами, за тысячами миль войны и смерти.

Стоило поблагодарить Эдвина за то, что тот послал сигнал матери по артефакту. Возможно, он проставится выпивкой.

— Ваша светлость, — Вирл кашлянул, прогоняя наваждение. — Лейтенант Эдвин вернулся. С отрядом.

Калаэн, стоявший у карты, поднял голову.

— Сколько?

— Семеро, ваша светлость. — Вирл запнулся, подбирая слова. — Они говорят... это все, кто был. В тех комнатах, где дети. — он снова запнулся, и его взгляд снова метнулся к Тени, будто ища у нее поддержки.

Калаэн сжал челюсть. Желваки на скулах заходили, и Вирл, знавший генерала не первый год, понял, что тот сдерживает ярость. Не ту, слепую, которая толкает на безрассудства. А ту, холодную, расчетливую, которая бывает перед самой опасной операцией.

— Где они сейчас? — спросил Калаэн, и голос его прозвучал ровно, буднично.

— Внизу, ваша светлость. В овраге, как вы и велели. Их укрыли, накормили. Лейтенант с ними.

Калаэн кивнул. Перевел взгляд на лагерь. Там, в низине, за деревьями, все еще горели огни, и дым, тонкий, едва уловимый, поднимался к небу, смешиваясь с предрассветной мглой.

— Пора, — сказал он.

Тень, стоявшая у дерева, медленно отлепилась от ствола. Шагнула вперед, и в этом движении, бесшумном, плавном, было столько готовности, что Вирл невольно отступил на шаг. Она подошла к карте, склонилась над ней, и ее палец в перчатке ткнул в точку, обведенную красным.

«Здесь. Самый слабый участок. Охрана меняется через десять минут. Если ударить сейчас...»

Она не договорила. Не нужно было. Калаэн кивнул, и в его серых глазах, подсвеченных догорающим костром, загорелся тот самый огонь, который Вирл видел перед каждой операцией, где на кону были жизни.

— Вирл, — голос генерала зазвенел сталью. — Передай Эдвину: пусть готовит детей. Как только услышат шум — уходят по туннелю. Ни звука. Ни одного.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Вирл козырнул и, стараясь не смотреть на Тень, развернулся и зашагал прочь. Но краем глаза, уже на спуске, он видел, как она поправила маску. Как ее рука скользнула к поясу, где висели кинжалы. Как она, не глядя на генерала, шагнула в темноту, туда, где за деревьями чернел лагерь.

И Вирл, глядя на эту фигуру, растворяющуюся в предрассветной мгле, подумал, что, наверное, сейчас он видит то, что увидят немногие. Как рождается чудо. Или как умирает надежда. В зависимости от того, чем все кончится.

Он зашептал молитву снова. И пошел вниз, к оврагу, где в темноте, прижавшись друг к другу, сидели семеро детей, которых Эдвин вывел из ада. И ждали. Того же, чего ждали все они. Рассвета.

* * *

Атака началась, когда первые лучи рассвета только тронули верхушки сосен.

Тень двинулась первой. Бесшумно, как умела только она, скользя между деревьями, сливаясь с тенями, которые отбрасывали вековые стволы. Калаэн шел за ней, на шаг отставая, и его дыхание было ровным, спокойным. Командующий, идущий в бой, а не за спиной солдат.

За ними, рассыпавшись веером, двигались остальные. Две сотни отборных бойцов, те, кто умел драться в темноте, в тесноте, там, где не нужны ни строй, ни знамена. Те, кто не боялся умереть.

Лагерь Фернуха встретил их тишиной.

Сначала Тень подумала, что они успели. Что маги, усыпленные беспечностью, не заметили приближения, что часовые, убаюканные долгой ночью, клюют носами на постах. Но нюх, который никогда не врал, завопил ледяным колоколом за секунду до того, как первый огненный шар ударил с восточной башни.

— В укрытие! — рявкнул Калаэн, и его голос, усиленный магией, перекрыл грохот.

Земля вздрогнула. Взрывная волна швырнула Тень на землю, и она, перекатываясь, ушла за выступ скалы, чувствуя, как по спине текут горячие осколки. Рядом, тяжело дыша, прижался к камню Калаэн. Его лицо было бледным, но спокойным, только глаза горели тем холодным, расчетливым огнем, который она знала так хорошо.

— Тридцать два, — сказал он, не глядя на нее. — Учителя, маги, взрослые мекеши. Я насчитал пятнадцать.

Тень кивнула. Она тоже считала.

Бой завязался сразу, с той ожесточенной, беспощадной яростью, которая бывает только у загнанных в угол зверей. Маги били заклинаниями, мекеши рубились в ближнем бою, и воздух наполнился запахом гари, крови и того особенного, тошнотворного духа, который остается после боевой магии.

Тень работала кинжалами, уходя от ударов, нанося свои, и краем глаза следила за полем боя. Калаэн прикрывал ее спину, и его шпага, которую он редко обнажал в таких схватках, сегодня была в руке с самого начала. Он рубил, колол, отбивал удары, и Тень чувствовала его дыхание за своей спиной, чувствовала, как он устал, как тяжело ему дается каждый шаг.

А потом она увидела их.

Подростки. Одиннадцать человек. Они выбежали из-за бараков, и в их руках были мечи. Не учебные, а настоящие, боевые, с зазубринами на лезвиях, которые оставляют только убийства. Их лица были бледными, глаза пустыми, и в этой пустоте было что-то, от чего у Тени внутри привычно сжалось всё в тугой, болезненный узел.

Она знала эти лица. Не их. Те, другие. Те, кого она видела в зеркале много лет назад, когда впервые взяла в руки кинжал и пошла на задание. Те же пустые глаза. Та же механическая, заученная жестокость.

Шестеро побежали прямо на них, с мечами наголо, с криками, в которых не было ничего человеческого. Только ярость. Только боль. Только то, что в них вбили годами тренировок и унижений. А вот другие пятеро, бросив мечи, двинулись в сторону леса, надеясь исчезнуть.

Роуди, стоявший чуть в стороне, прикрывая фланг, вскинул руку. Его пальцы сложились в замысловатый жест, губы зашевелились, выплевывая слова заклинания. Оглушающее. Тетино любимое. То, которому мать учила его долгими вечерами, когда он был еще мальчишкой.

Первый подросток споткнулся на бегу, схватился за голову и рухнул лицом в землю. Второй — тоже, но третий увернулся, и оглушающее прошло мимо, ударив в стену барака, оставив на ней черную, обугленную отметину.

Тень поморщилась.

Всего год на южной заставе, и вот результат! Уже мажет! Когда он успел разучиться? Когда перестал тренироваться? Когда решил, что война — это только бои и походы, а не ежедневная, изнурительная работа над собой?

Ничего. Теперь она займется им. Лично. Будет у нее все выходные отрабатывать заклятия. С утра до ночи, пока пальцы не начнут складываться в жесты сами собой, пока не сотрется в кровь, пока не забудет, что такое промахиваться. Она его мать, в конце концов. А матери не позволяют своим детям становиться плохими солдатами, иначе потом эти дети становятся мертвыми.

Все это она думала, стоя спина к спине с Калаэном, в центре боя, где вокруг свистели стрелы, взрывались заклинания, и воздух был тяжелым от запаха крови и гари.

Она парировала удар, ушла в перекат, вскочила и полоснула кинжалом по горлу наседающего мекеша. Кровь брызнула на маску, теплая, липкая, и она, не вытираясь, шагнула вперед, заслоняя Калаэна от нового удара.

— Четверо, — сказал он, не оборачиваясь. — Осталось четверо.

Она не ответила. Не могла. Только рубанула наотмашь, отбрасывая очередного врага, и снова встала спина к спине, чувствуя, как тяжело бьется его сердце сквозь ткань мундира.

Роуди, наконец, справился. Третий подросток упал, сбитый оглушающим с ног. Четвертый замер, оглядываясь, и в его пустых глазах мелькнуло что-то, очень похожее на страх. Он продолжал бежать в лес. Туда, где, наверное, надеялся спрятаться, затеряться, выжить. Не успел. Заклятие оглушило его у самой опушки.

Тень смотрела ему вслед. Пятый лежал на земле, без сознания, и его меч, выпавший из руки, тускло поблескивал в свете догорающих костров. Шестой, самый младший, с ужасом смотрел на Роуди, и в его глазах, еще не до конца пустых, плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия.

— Не трогайте его, — сказал Калаэн, перехватив ее взгляд.

Тень кивнула. Один раз. Коротко. И снова повернулась к бою, потому что взрослые мекеши все еще были здесь, и маги все еще били заклинаниями, и учителя, те, кто когда-то учил ее, стояли насмерть, не желая сдаваться.

Пятнадцать. Она считала. И знала, что каждый из них — это чья-то жизнь. Чья-то смерть. Чей-то выбор, который они сделали много лет назад, когда согласились стать частью этой машины.

Она убивала их. Одного за другим. Холодно, расчетливо, без жалости. Потому что если бы не она, они убили бы ее. Или Калаэна. Или Роуди. Или тех детей, что сидели сейчас в овраге и ждали рассвета.

Но внутри, там, где она прятала свои самые темные, самые запретные мысли, что-то тихо плакало.

Она думала о том, что когда-то, очень давно, она могла остаться такой, как они. Если бы не Тайми. Если бы не Налла. Если бы не Йэфа. Если бы не... он.

Калаэн.

Который стоял сейчас за ее спиной, прикрывая ее от ударов, и дышал тяжело, часто, но не отступал ни на шаг.

Она рубанула еще раз. И еще. И еще.

А когда последний мекеш упал, когда маги, исчерпав резервы, подняли руки вверх, сдаваясь, когда учителя, те, кто еще был жив, замерли, глядя на нее с ненавистью и страхом, она позволила себе выдохнуть.

Всего на секунду.

— Чисто, — сказал Калаэн, оглядывая поле боя. — Магов — вязать. Мекешей, кто не желает сдаваться — добить.

А Тень медленно пошла, к дому, что стоял в самом центре лагеря.

* * *

Дом Фернуха был сложен из темного, почти черного камня. Небольшой, но крепкий, с узкими окнами-бойницами и тяжелой дубовой дверью, окованной железом. Он стоял в самом сердце лагеря, окруженный тройным кольцом охраны, которое они уже прошли. Там, где еще час назад стояли мекеши, теперь лежали тела. Кто-то был мертв, кто-то просто без сознания. Тень не смотрела на них. Она шла к двери, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью.

Толкнула дверь. Та подалась с глухим, протяжным скрипом.

Внутри пахло иначе, чем снаружи. Не кровью, не гарью, не страхом. Дорогим табаком, воском и той особенной, въедливой затхлостью, которая бывает в домах, где живут одни мужчины. Прихожая была тесной, с вешалкой для плащей и рядом сапог, аккуратно выставленных у стены. Порядок. Фернух любил порядок. Он всегда говорил, что беспорядок в доме ведет к беспорядку в голове.

Тень прошла дальше, в гостиную.

Он стоял у камина.

Фернух был в темном, дорогом камзоле, при боевой сабле с потертой рукоятью и царапинами на гарде. Он держал ее в правой руке, опустив острием в пол, и смотрел на огонь. Услышав шаги, медленно повернулся.

Лицо его было спокойным. Почти умиротворенным. Глубоко посаженные глаза, цепкие, ничего не упускающие, смотрели на нее без страха. Без ненависти. Только с тем холодным, оценивающим вниманием, которое она помнила с детства.

— Аса, — сказал он, и голос его, сухой, скрипучий, прозвучал в тишине гостиной глухо, почти приветливо. — Я знал, что ты придешь. Вопрос был только в том, когда.

Она молчала. Стояла у двери, сжимая в руке кинжал. Кровь из раны на плече капала на паркет, оставляя темные, влажные пятна.

— Сильно, похоже, ты своего дракона зацепила. Если ради того, чтобы ты могла отомстить, он целую армию привет.

Она не ответила. Только сделала шаг вперед.

Фернух усмехнулся. Усмешка вышла кривой, безрадостной, и в ней не было той ледяной насмешки, которую она помнила по школе. Было что-то другое. Усталость. И странное, почти отеческое сожаление.

— Что ж... — сказал он, поднимая саблю.

И бросился в атаку.

Он был быстр. Быстрее, чем она ожидала. Сабля свистнула в воздухе, целя в голову, и Тень едва успела уйти в перекат, чувствуя, как лезвие срезает волосок на виске. Она откатилась к стене, вскочила, выхватывая второй кинжал.

Фернух наседал. Удары сыпались градом, каждый был выверен, точен, смертоносен. Он не щадил сил, не экономил дыхание, бил так, будто знал, что это его последний бой. И, может быть, так и было.

Тень отбивалась. Уходила, парировала, снова уходила. Кинжалы в ее руках мелькали, как молнии, отражая удары, нанося ответные. Но Фернух был опытен. Он знал ее приемы, знал ее слабые места, знал, куда она ударит, прежде чем она успевала подумать.

Он достал ее.

Лезвие сабли скользнуло по ребрам, неглубоко, но больно. Кровь хлынула, пропитывая рубашку, и Тень, стиснув зубы, ударила в ответ. Кинжал чиркнул по его предплечью, но Фернух не отступил. Только оскалился, и в его глазах, в этих глубоко посаженных, цепких глазах, мелькнуло что-то, очень похожее на азарт.

— Годы, Аса, — выдохнул он, нанося новый удар. — Годы берут свое. Но не у меня.

Он врал. Она видела это. Видела, как дрожит его рука, когда он заносит саблю для удара. Как сбивается дыхание, когда он делает выпад. Как пот, выступающий на лбу, смешивается с кровью из царапины на щеке. Он старел. Он был уже не тем Фернухом, который учил ее убивать. И она воспользовалась этим.

Тень ушла вниз, под его защиту, и кинжал вонзился ему в запястье. Фернух вскрикнул — коротко, сдавленно — и сабля выпала из ослабевших пальцев, с лязгом покатившись по паркету.

Он замер.

Стоял, прижимая раненую руку к груди, и смотрел на нее. В его глазах не было страха. Только усталое, спокойное принятие того, что должно было случиться рано или поздно.

— Садись, — сказала она. Беззвучно, одними губами, но он прочел.

Фернух усмехнулся. Опустился в кресло у камина. Откинулся на спинку, вытянув ноги к огню. Жест был почти домашним, будто он не ждал смерти, а просто решил отдохнуть после долгого дня.

Тень шагнула к нему. Кинжал в руке был тяжелым, теплым от крови. Она подняла свободную руку, и магия, покорная, как всегда, потекла по пальцам, сплетаясь в заклинание. Веревка, лежавшая на столике у окна, взметнулась в воздух, обвила его запястья, локти, грудь, прижимая к спинке кресла.

Фернух не сопротивлялся. Сидел, глядя на нее, и в его глазах, в этих глубоко посаженных, цепких глазах, мелькнуло что-то, очень похожее на одобрение.

— Ты стала сильнее, — сказал он. — Я всегда знал, что из тебя выйдет толк.

Она не ответила. Стояла перед ним, сжимая кинжал, и чувствовала, как кровь из раны на плече течет по руке, капает на пол, смешиваясь с его кровью.

— У меня была хорошая жизнь, Аса, — сказал Фернух, и голос его, хриплый, усталый, прозвучал в тишине почти мечтательно. — Я сделал то, что хотел. Я создал то, что останется после меня. Мекеши. Мои дети. Мое наследие.

Он замолчал. Смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, и в его глазах, в этих глубоко посаженных, цепких глазах, не было ничего, кроме спокойной, ледяной гордости.

— Я ни о чем не жалею, — сказал он. — Ни об одном ударе. Ни об одном приказе. Ни об одной смерти. Я делал то, что должен был. И если бы мне дали еще один шанс, я бы сделал это снова.

Тень слушала. Стояла, сжимая кинжал, и чувствовала, как внутри, там, где должна была клокотать ярость, разливается странная, ледяная пустота. Она ждала этого момента годы. Ждала, когда сможет посмотреть ему в глаза и сказать: «Ты проиграл. Ты умрешь. И никто не вспомнит твое имя».

Но слова застревали в горле. Потому что он был прав. Его наследие останется. Мекеши, которых он воспитал, будут жить. Кто-то продолжит его дело. Кто-то, как она, сбежал. Кто-то, как Дешмер, найдет свободу. Но все они будут носить в себе его отпечаток. Его уроки. Его жестокость. Его умение выживать.

— Что ж, — сказал Фернух, глядя на нее. — Кончай. Не тяни.

Тень смотрела на него. На это лицо, которое помнила с детства. На тонкий шрам у ворота, который сама оставила. На глаза, в которых сейчас не было ни страха, ни мольбы. Только спокойное, почти торжественное ожидание.

Она опустила кинжал.

Рука скользнула в карман его камзола, туда, где, она знала, он всегда носил отравленную иглу. Нащупала, вытащила. Тонкая, острая, с едва заметным маслянистым блеском на кончике. Фернух держал ее для врагов. Для тех, кто мог попытаться убить его. Она пригодилась для него самого.

Она зажала иглу в пальцах, поднесла к его шее. Там, где кожа была тонкой, а артерия близко. Фернух смотрел на нее, не мигая. В его глазах, в этих глубоко посаженных, цепких глазах, мелькнуло что-то, очень похожее на удовлетворение.

— Умно, — сказал он. — Ум всегда был твоей сильной стороной.

Она уколола.

Игла вошла легко, почти невесомо. Фернух дернулся, открыл рот, но звука не вырвалось. Только хрип, сдавленный, умирающий. Его глаза, широко открытые, смотрели на нее, и в них, в последний раз, мелькнуло что-то, чему она не могла подобрать названия. Гордость? Облегчение? Или то самое, странное, почти отеческое, что она иногда видела в его взгляде, когда он думал, что никто не смотрит?

Он умер быстро. Яд был хорош, и Фернух, как всегда, не поскупился на качество. Тело его обмякло, голова откинулась на спинку кресла, и только глаза, все еще открытые, смотрели в потолок, где плясали тени от догорающего камина.

Тень стояла, глядя на него. Сжимала в руке иглу, с которой все еще капал яд. Кровь из раны на плече текла по руке, капала на паркет, смешиваясь с его кровью.

Она не чувствовала ничего. Ни триумфа, ни облегчения, ни той сладкой, долгожданной свободы, о которой мечтала все эти годы. Только пустоту. Глухую, вымораживающую пустоту, от которой хотелось выть.

Волчица внутри нее тихонько заскулила. Ей не нравилось то, что происходило. Ей не нравился запах. Ей хотелось, чтобы они ушли.

В комнате было тихо. Только огонь потрескивал в камине да где-то далеко, за стенами, слышались приглушенные крики и лязг стали. Бой затихал.

А потом дверь открылась.

Калаэн шагнул в гостиную, и его лицо, бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, было спокойным. За его спиной, чуть позади, стоял Роуди. Молодой, с растрепанными волосами и перепачканным сажей лицом, он смотрел на Тень, на тело Фернуха, на кинжал в ее руке, и в его глазах плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия. Ужас? Облегчение? Или то же самое, что клокотало в ней самой?

Калаэн шагнул к ней. Остановился в двух шагах, не приближаясь, не нарушая ту невидимую границу, которую она выстроила между ними.

— Тень, — сказал он тихо. — Ты как?

Она не ответила. Стояла, глядя на тело Фернуха, и чувствовала, как кровь из раны течет по руке, капает на пол. Потом медленно, очень медленно, развернулась.

И вышла.

Не глядя на него. Не глядя на Роуди. Не глядя на тело человека, который отнял у нее все. Который дал ей все. Который научил ее убивать, выживать, не чувствовать.

Она шла по коридору, мимо тел, мимо пленных, мимо солдат, которые расступались перед ней, глядя во все глаза. Мимо Вирла, который крикнул что-то, но она не услышала. Мимо какого то майора, который хотел остановить ее, но не посмел.

Она вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, свежий, пахнущий дымом и кровью. Звезды висели низко, тяжело, будто оплакивая кого-то. Или что-то.

Но где-то в глубине, там, где еще теплилась жизнь, разгорался маленький, слабый огонек. Свобода. Настоящая. Без оглядки. Без страха.