Глава 5. Просто Аса
Огонь догорал.
Там, за линией деревьев, где еще час назад стоял лагерь Фернуха, сейчас полыхало зарево. Драконье пламя не щадило никого и ничего — ни постройки, ни тела тех, кто предпочел смерть плену. Вместе с ними сгорел и сам Фернух. Аса видела, как Калаэн, уже в человеческом обличье, стоял у края пожарища и смотрел, как обращаются в пепел останки того, кто тридцать четыре года назад украл ее жизнь.
Она сидела у костра.
Не того, большого, общего, вокруг которого грелись солдаты и суетились лекари. А своего, маленького, который она развела в стороне, подальше от всех. Ей нужна было тишина. Нужно было переварить то, что случилось.
Мертв.
Мысль билась в голове, как загнанная птица о прутья клетки. Снова и снова.
Мертв. Мертв. Мертв.
Фернух мертв.
Она сама вонзила в него иглу, которую он всегда носил в кармане. Отравленную. Для врагов и непослушных мекешей. Для тех, кто пытался бежать. Для нее, если бы она когда-нибудь оступилась.
Аса смотрела на свои руки. На пальцы, которые еще помнили, как кололи его шею. Они не дрожали. Вообще.
Почему они не дрожат?
Она убила его. Сама. После двенадцати лет рабства, после смерти родителей, после всего, что он с ней сделал. После двадцати трех лет жизни в страхе. Она должна была чувствовать… что? Радость? Облегчение? Торжество?
Вместо этого внутри была только пустота. Огромная, выжженная пустота, как та поляна там, за деревьями. И в этой пустоте билась одна-единственная мысль:
Мертв.
Рядом, у большого костра, было шумно. Солдаты, уставшие после боя, но возбужденные победой, перешучивались, делились впечатлениями, кто-то уже достал флягу и пускал ее по кругу. Но Аса слышала не их.
Она слышала другое.
— …ну иди сюда, мелкий, не бойся… хочешь хлебушка?
Голос молодого солдата, мягкий, почти сюсюкающий. Аса подняла голову и посмотрела туда, откуда он доносился.
У большого костра сидели дети.
Те, кого успели вытащить из подземелий и жилых блоков до того, как Калаэн спалил лагерь дотла. Самых маленьких, лет от пяти до десяти, было семеро. Они жались друг к другу, как испуганные зверьки, и смотрели на огромных, шумных солдат с легким недоверием. Один из военных, здоровенный детина с обветренным лицом, протягивал мальчишке краюху хлеба и улыбался так, будто пытался приручить дикого волчонка.
Мальчишка взял хлеб. Осторожно, двумя руками. Понюхал. И только потом откусил маленький кусочек.
Аса смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Она знала этот взгляд. Этот жест. Эту осторожность. Сама когда-то так же смотрела на тех, кто протягивал ей еду в первые месяцы после того, как ее привезли сюда.
Рядом с маленькими сидели те, кто был постарше. Шестеро. От четырнадцати до восемнадцати. Те, кто уже прошел обучение. Те, кто уже убивал. Они не жались друг к другу. Они сидели поодаль, со связанными за спиной руками, и смотрели на солдат совсем иначе.
Настороженно. Почти враждебно.
В их глазах не было страха. Только холодная, расчетливая оценка. Они искали слабые места. Искали возможность. Искали способ выжить.
Аса знала и этот взгляд. Сама смотрела так на надсмотрщиков в первые годы, пока не научилась прятать глаза и играть роль.
Старшие молчали. Не просили еды, не пытались заговорить с солдатами. Просто сидели и ждали. Чего? Она не знала. Может быть, смерти. Может быть, шанса.
— Эй, вы как? — раздался голос молодого лейтенанта, обращенный к ним. — Может, хотите есть?
Ответом ему было молчание. Только пара пар глаз скользнула по его лицу, оценивая, запоминая, откладывая в копилку информации.
Лейтенант поежился и отошел.
Аса снова уставилась в огонь.
Они выживут. Те, кто младше, может быть, смогут забыть. Старшие…
Она не знала, что будет со старшими. Она знала только одно: они живы. Все. Потому что перед тем, как вонзить иглу в Фернуха, она успела перекинуть заклятие. С Фернуха на Калаэна.
Теперь они были привязаны к нему. Если он не отдаст им приказ две недели, то умрут в страшных муках. Но пока они живы. И будут жить, пока он помнит о них.
Он будет помнить, — подумала Аса. — Он не такой, как Фернух.
Шаги за спиной она услышала за секунду до того, как он опустился рядом на бревно. Не спросил, не предупредил. Просто сел.
Аса не обернулась.
Калаэн молчал. Смотрел в тот же огонь, что и она. Дышал тяжело, но ровно. От него пахло гарью, потом и кровью — чужой, не своей.
— Как ты? — спросил он наконец. Тихо. Без напора.
Аса дернула плечом. Один раз. Коротко.
Он кивнул, будто именно такого ответа и ожидал. Помолчал еще немного. А потом сказал то, ради чего, видимо, и пришел:
— Я понятия не имею, что с ними делать.
Он мотнул головой в сторону детей.
Аса наконец повернулась и посмотрела на него. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня. Усталым, пропахшим дымом, но спокойным. Только в глазах читалась настоящая, не показная растерянность. Калаэн Глортейн, генерал, герцог, дракон, командовавший армиями и бравший неприступные крепости, понятия не имел, что делать с тринадцатью детьми, которых только что спас.
И от этого несоответствия — его силы и его беспомощности — у Асы вдруг защипало в глазах.
Она отвернулась, чтобы он не заметил. Посмотрела на тех, кого он спас. На маленьких, которые уже вовсю уплетали солдатский хлеб, и на старших, которые все еще сидели молчаливыми статуями.
Потом достала карандаш и бумагу, и снова, как много лет назад, написала ему на листке послание.
«Младших в приют. Я знаю там людей. Примут, выходят, обучат ремеслу. Им еще можно помочь забыть».
Калаэн кивнул, внимательно следя за движением ее карандаша.
«Старших… — Аса запнулась на мгновение, но продолжила. — Старших — в армию. Под твое личное наблюдение. Дисциплина, порядок, жесткая рука. Им нужен хозяин. Если оставить без присмотра, то это может закончится убийствами. Если посадить в тюрьму, то озвереют окончательно. Они привыкли подчиняться и исполнять приказы. Поэтому армия — единственное место, где их энергию можно направить в нужное русло. Где они будут под контролем и одновременно… смогут стать кем-то другим».
Калаэн читал, не перебивая. А когда она закончила, на его губах появилась та самая кривая усмешка, его, фирменная.
— В приют и в армию, — повторил он. — Коротко и по делу. Ты всегда так, да?
Аса пожала плечами.
— Ладно, — он поднялся, отряхивая штаны. — Значит, так и сделаем. Младших… спасибо, я приму твою помощь. Со старшими разберусь сам. — Он помолчал секунду, глядя на нее сверху вниз. — Ты как, справишься? Посидишь еще?
Аса кивнула. Не оборачиваясь.
Она слышала, как он уходит, как подзывает кого-то из офицеров, как начинает отдавать распоряжения. Голос у него был ровный, уверенный, командный. Тот самый, под который она работала двадцать один год назад.
И смогла, наконец, расслабится и выдохнуть.
“Мертв”, — снова стукнуло в висках.
Она посмотрела на небо, усыпанное звездами, на догорающее зарево там, где был лагерь, на детей у костра, которые понемногу начинали оттаивать под заботой солдат.
Мертв. Свободна. Жива.
Пустота внутри понемногу начала заполняться. Чем? Она еще не знала. Может быть, горем по тому, что никогда не вернуть. Может быть, надеждой на то, что еще можно исправить. Может быть, просто усталостью.
Но впервые за много лет это была ее пустота. Ее усталость. Ее жизнь.
Аса закрыла глаза и позволила себе просто сидеть. Слушать треск костра и голоса людей, которым она только что помогла выжить.
И ждать, когда внутри, наконец, перестанет биться это бесконечное:
Мертв. Мертв. Мертв.
* * *
Утро ворвалось резко — холодом, сыростью и первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь поредевшую листву. Калаэн продрог даже во сне, несмотря на то, что зарылся в плащ и лежал почти вплотную к тлеющим углям. Сказалась усталость. Он отключился, едва голова коснулась скатки, и не слышал ничего до самого рассвета.
Он сел, растирая затекшую шею. Тело ныло после вчерашнего, но это была приятная, солдатская ломота. Та, что проходит после хорошего завтрака и пары кружек горячего чая. Он потянулся, хрустнув позвонками, встряхнул головой, прогоняя остатки сна, и перевел взгляд туда, где вчера устроилась Тень.
И замер.
Она спала. Без маски.
Видимо, сняла вчера, когда он уже провалился в сон. Сняла и отложила куда-то в сторону, оставив свое лицо открытым. Впервые за все годы, что он ее знал.
Калаэн смотрел и не мог отвести взгляд.
Он был прав.
Она была красива. Не той броской, светской красотой, к которой он привык на балах и приемах, а другой. Глубокой, настоящей, словно высеченной из камня. Темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, блестели на утреннем солнце, как шелк. Густые, живые, непослушные. В такие хотелось зарыться, пропускать между пальцев, вдыхать аромат. Прямой нос, тонкий, аристократический, придавал ее лицу породу, которую не купишь ни за какие деньги. Овал лица был четкий, благородный, без лишней мягкости, но и без резкости. Чувственные губы. Даже во сне чуть тронутые той редкой линией, которую он ловил лишь несколько раз.
И шрамы.
Их было немного, но они были. Тонкая белая полоска у виска, там, где когда-то прошло лезвие. Еще одна на скуле, почти незаметная, если не знать, куда смотреть. И самое страшное — у горла. Старый, заживший, но все еще различимый рубец, там, где когда-то…
Он сглотнул, прогоняя мысль. Не сейчас.
На вид ей было лет тридцать. Может, чуть больше. Для перевертышей и магов это норма — выглядеть моложе, чем есть на самом деле. Они жили дольше, и старели куда медленнее обычных людей. Его собственная мать была магом и в семьдесят выглядела на сорок, и никто не находил в этом ничего странного. Да и он сам, в свои восемьдесят внешне едва дотягивал до сорока. Аса… Асе было за сорок, но сейчас, в этом мягком утреннем свете, она казалась почти девчонкой. Только шрамы и та глубокая, неуловимая тень в чертах лица выдавали, сколько ей на самом деле пришлось пережить.
Она спала, откинув голову на импровизированное изголовье из своего же плаща, и дыхание ее было ровным и глубоким. Впервые за все время, что он ее знал, она спала по-настоящему. Без той внутренней настороженности, которая всегда чувствовалась в ней даже сквозь маску.
И рядом с ней, привалившись к ее боку и положив голову матери на плечо, спал Роуди.
Калаэн моргнул, не веря своим глазам.
Роуди. Молодой лейтенант, двадцати лет от роду, боевой офицер, прошедший не одну стычку, весельчак и балагур, спал, свернувшись калачиком у матери под боком, как маленький мальчик. Его лицо во сне было беззащитным, расслабленным, и в этой позе, в этом жесте было столько детской, трогательной доверчивости, что у Калаэна на мгновение перехватило дыхание.
Калаэн сидел неподвижно, боясь дышать слишком громко, боясь разрушить эту картину. Солдаты в отдалении уже начинали шевелиться, слышались приглушенные голоса, позвякивание котелков. Кто-то ставил воду для чая. Но здесь, у этого костра, время словно остановилось.
Он смотрел на Асу и видел в ней то, чего не замечал раньше. Не Тень. Не шпиона. Не ту, что хотел сделать своей любовницей. А просто женщину. Уставшую, сломленную, но выжившую. Которая сейчас, впервые за много лет, позволила себе быть слабой.
И он понял вдруг, что готов смотреть на это лицо каждое утро. До конца жизни. Что все его прошлые увлечения, все эти красивые, пустые женщины, которых он развлекал в своей постели, были просто… тенью. Бледной копией, по сравнению с ней.
Роуди во сне пошевелился, что-то пробормотал и еще крепче прижался к матери. Аса, не просыпаясь, машинально подняла руку и легонько провела по его волосам, успокаивая. Жест был таким привычным, таким естественным, что Калаэн почувствовал, как к горлу подступает ком.
Он медленно, очень медленно, чтобы не потревожить их сон, поднялся на ноги и отошел к большому костру, где уже начинали суетиться солдаты. Ему нужно было время. Нужно было переварить то, что он только что увидел.
Но одно он знал точно.
Он никогда не забудет это утро. И это лицо. И этого спящего парня, положившего голову на плечо матери.
Никогда.
Но время не ждало. Уже через час отряд, приведя себя в порядок и наскоро перекусив, выстроился у магического портала, который Эдвин и Роуди открыли на поляне. Воронка света мерцала в воздухе, переливаясь всеми оттенками синего, — нестабильная, капризная, но работающая. Артефакторы королевства постарались на славу, когда несколько лет назад восстанавливали древние схемы переходов.
Калаэн, уже в седле, оглянулся на Тень.
Она стояла чуть поодаль, без маски, и в этом было что-то непривычное, почти неправильное. Ее лицо, открытое утреннему солнцу, казалось слишком уязвимым для той, кто провел половину жизни в тени. Темные волосы, стянутые в низкий пучок, выбившимися прядями обрамляли скулы. Она смотрела на портал с той особенной, напряженной настороженностью, которую Калаэн привык читать в ней за годы совместной работы.
Роуди, сияя, как начищенный медяк, первым направил коня к арке.
— Ну, мам, не отставай! — крикнул он, и в его голосе не было ни капли усталости, что терзала остальных. — Там, в Вайсфеле, обещают горячий обед и нормальную кровать. Я, между прочим, на земле в овраге спал, между корнями. У меня теперь спина, как у старого хрыча.
— У тебя спина, как у молодого нахала, — буркнул Эдвин, пропуская брата вперед. — Поезжай уже, не задерживай.
Роуди хмыкнул, подмигнул матери и скрылся в сияющей воронке. Эдвин, как всегда спокойный и сосредоточенный, кивнул генералу, перевел взгляд на мать, коротко улыбнулся уголками губ, и тоже исчез.
Аса шагнула к порталу, но на мгновение замерла, глядя на мерцающий свет. Ее пальцы, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Калаэн видел это. Видел, как напряглись ее плечи, как чуть заметно дрогнула щека там, где проходил старый шрам.
— Тень, — позвал он негромко.
Она обернулась. В ее черных глазах, тех самых, что он помнил по всем этим годам, плескалось что-то, чему он не нашел названия. Страх?
— После вас, — сказал Калаэн, жестом приглашая ее вперед. — Я замыкаю.
Она кивнула. Один раз. Коротко. И шагнула в свет.
Калаэн выдохнул, подхватил под уздцы коня, которого достал для нее из обозных запасов — гнедую кобылу с умными глазами и спокойным нравом, — и шагнул следом.
Переход занял несколько секунд. Искры закружились перед глазами, земля ушла из-под ног, а когда она вернулась, Калаэн уже стоял на дороге, ведущей к Вайсфелю. Вдалеке, на холме, темнели сторожевые башни форта. Родной, знакомый до каждой трещины на камнях.
Солдаты отряда уже выстраивались, проверяли снаряжение, перешучивались. Эдвин о чем-то говорил с Вирлом, кивая в сторону крепостных ворот. Роуди, уже успевший спешиться, крутился вокруг материной кобылы, проверяя подпругу.
Аса стояла у дороги, глядя на форт. Ее лицо было бледным, руки опущены, но Калаэн заметил, как они мелко дрожат. Пальцы, еще несколько часов назад сжимавшие кинжалы, сейчас беспомощно висели вдоль тела, и в этой беспомощности было столько... всего. Усталости. Боли. Страха. Вот только перед чем? Все же закончилось. Теперь для нее все действительно закончилось.
Он подошел ближе. Остановился в шаге, не нарушая границу.
— Спасибо, Тень, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — За все.
Она повернула голову, взглянула на него. В черных глазах мелькнуло что-то. Удивление Благодарность? Но она не ответила. Только кивнула.
И в этот момент с другой стороны кобылы вынырнул Роуди.
— Спасибо, Тень, — передразнил он, прищурившись и подражая генеральской интонации с такой точностью, что Эдвин, услышавший это с другого конца колонны, покачал головой. — А вы знаете, ваше сиятельство, что маму вообще-то зовут Ассанда? Или просто Аса.
Тишина повисла над дорогой такая густая, что стало слышно, как ветер шевелит гриву генеральского коня.
Аса медленно, очень медленно повернула голову к сыну. Ее глаза, казалось, метали молнии. Такой взгляд мог бы превратить камень в пепел, а человека — в воспоминание.
Роуди, поймав этот взгляд, ничуть не смутился. Он пожал плечами и широко улыбнулся своей обычной, озорной улыбкой.
— Мам, ну правда. Фамилия у нас звучная. И генералу твое имя узнать — раз и плюнуть. Что ты на меня глазами сверкаешь? — он наклонил голову, глядя на нее с притворным укором. — Это, между прочим, с одиннадцати лет уже не работает. Я вырос, знаешь ли. Меня теперь так просто не запугаешь.
Он шагнул к ней, нагнулся и чмокнул в щеку. Громко, по-сыновьи, ничуть не стесняясь солдат, которые уже вовсю таращились на эту сцену.
Аса замерла. Ее руки, все еще дрожащие, поднялись было, чтобы оттолкнуть нахала, но Роуди уже отскочил, ловко вскочил в седло своего коня и, весело насвистывая какой-то бравурный мотивчик, двинулся в сторону форта, даже не оглядываясь.
Эдвин, стоявший у обочины, покачал головой. Его лицо, обычно невозмутимое, тронула легкая, почти незаметная усмешка.
— Нужен тут еще? — спросил он, глядя на мать. Вопрос был риторическим, но Аса ответила. Отрицательно покачала головой.
Эдвин кивнул, козырнул генералу, кинул быстрый взгляд на мать — долгий, внимательный, проверяющий, — и, развернув коня, поехал следом за братом. Его спина была прямой, посадка — безупречной. Офицер. Солдат. Сын.
Калаэн смотрел им вслед. На Роуди, который уже что-то кричал часовым у ворот, размахивая руками. На Эдвина, который ехал чуть позади, спокойный и собранный, как всегда.
Потом перевел взгляд на Асу.
Она стояла у кобылы, держась за луку седла, и ее руки — он видел это так ясно, будто смотрел сквозь увеличительное стекло — мелко-мелко дрожали. Не от холода. Не от страха. От чего-то другого. Может от усталости, которую она не позволяла себе показывать? Или от напряжения последних дней, которое наконец давало о себе знать? От того, что она — жива. Свободна.
Он не знал.
— Аса, — позвал он. Впервые. Вслух. Ее имя, которое он узнал только сейчас, прозвучало в его устах непривычно, но правильно. Словно он ждал этого момента много лет.
Она подняла на него глаза. В черных глазах — бездна. Усталость. Боль. И что-то еще, чему он не мог подобрать названия. Надежда? Страх перед ней?
— Добро пожаловать, — сказал Калаэн.
И она, не ответив, взялась за поводья и, пересилив дрожь в руках, вскочила в седло. Легко, по-кошачьи, как умела только она. Кобыла под ней фыркнула, переступила копытами, но осталась на месте. Умная, спокойная, правильная.
Калаэн поднялся в седло, взял поводья.
— Колонна, — скомандовал он, и голос его зазвенел над дорогой, возвращаясь в привычное командное русло. — В форт! Шагом!
Солдаты зашевелились, подтянулись. Вирл, уже успевший переговорить с часовыми, махнул рукой, и колонна медленно двинулась вперед, к распахнутым воротам Вайсфеля.
Калаэн ехал рядом с Асой. Не впереди, не сзади. Рядом. Так, чтобы видеть ее профиль, ее напряженные плечи, ее руки, которые уже перестали дрожать, потому что она взяла себя в руки. Как всегда. Как умела только она.
Впереди, у самых ворот, Роуди спрыгнул с коня и что-то оживленно рассказывал капитану стражи, размахивая руками. Эдвин спешился следом, подошел к брату и молча положил руку ему на плечо, одергивая. Роуди тут же сбавил тон, но не перестал улыбаться.
Аса смотрела на них. На своих сыновей. И в ее глазах, в этих черных, бездонных глазах, впервые за много дней мелькнуло что-то теплое. Не улыбка. Она не умела улыбаться просто так, легко, как другие женщины. Но что-то очень на нее похожее.
Калаэн видел это. И понимал, что запомнит и этот момент тоже. Навсегда.
Колонна входила в Вайсфель, и где-то на башне уже били сбор, и солдаты выстраивались вдоль дороги, приветствуя генерала. Но Калаэн смотрел только на нее.
На женщину, которую он потерял двадцать один год назад.
И которую, возможно, только сейчас начинал находить.
* * *
Она не собиралась задерживаться.
Калаэн понял это сразу, как только они переступили порог комендатуры. Аса даже не села. Так и стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела на суету во дворе, пока он отдавал распоряжения, подписывал бумаги, которые Вирл подсовывал ему одно за другим, и делал вид, что целиком и полностью поглощен делами форта.
Он врал. Себе в первую очередь.
Потому что мысли его были не здесь. Не о донесениях, не о потерях, не о том, как король отреагирует на уничтожение лагеря Фернуха (положительно отреагирует, он был в этом уверен). Мысли его были о ней. О женщине, которая стояла сейчас у окна, залитая серым светом зимнего дня, и молчала.
Откуда у нее титул?
Вопрос засел занозой. Он уже успел, улучив момент, тихо спросить у Вирла, пока Аса поднималась наверх, чтобы умыться, переодеться (где и когда только Эдвин успел найти матери платье?) и собраться.
— Герцогиня Дельрини, — Вирл, как всегда, был сама осведомленность. — Запись о титуле внесена в реестровую книгу пять лет назад.
— За какие заслуги?
Вирл развел руками:
— Точных сведений нет, ваша светлость. Ходят слухи... — он запнулся, подбирая слова. — Говорят, она оказала короне неоценимую услугу. Какую именно — неизвестно. Но еще герцогиня владеет заводами, лавками, землями. И весьма успешно.
— Замужем?
Вопрос вырвался раньше, чем Калаэн успел его обдумать.
Вирл посмотрел на него с легким, едва заметным удивлением, но ответил ровно:
— Никогда не была, ваша светлость. И, по слухам, не стремится. Детей воспитывала одна.
Калаэн кивнул, делая вид, что вопрос был чисто формальным. Но внутри что-то царапнуло. Остро, ревниво, хотя права на эту ревность у него не было никакого.
Никогда не была замужем.
Значит, тот, кто стал отцом ее детей... кто бы это ни был... он не удостоился даже этого. Или она сама не захотела. Или...
Калаэн оборвал мысль. Не его дело. Не его. Он не имел права копаться в ее прошлом, выспрашивать, гадать. Она спасла ему жизнь. И имела полное право на свои тайны.
Но думать он вскоре просто не смог.
Бумаги сливались перед глазами, строчки плыли, и он поймал себя на том, что в пятый раз перечитывает одно и то же донесение, не понимая ни слова.
— Ваша светлость? — Вирл, стоявший у двери, кашлянул. — Карета подана. Герцогиня спускается.
Калаэн отложил перо. Поднялся. Машинально поправил мундир, не глядя, потому что взгляд его уже был прикован к двери.
Шаги раздались на лестнице. Легкие, уверенные, почти неслышные. Но он уловил их. И замер.
Аса вошла в комнату, и у Калаэна перехватило дыхание.
Она была в темно-синем шерстяном платье. Простом, без единого украшения, но сидевшем на ней так, словно его шили по меркам, которые снимали сами боги. Ткань облегала плечи, грудь, талию. И скрывала все остальное, оставляя простор воображению. Длинные рукава, высокий ворот, никакого декольте. Ничего вызывающего, ничего лишнего. И при этом, крег его подери, как же это было красиво.
Калаэн сглотнул. Штаны, и без того тесноватые после долгой дороги, стали совершенно непригодны для ношения.
Он оценил взглядом ее стройную фигуру, и не нашел ни одного изъяна. Рождение двоих сыновей не испортило ее нисколько. Если не считать того, что добавило... кое-что. Той самой зрелой, уверенной женственности, которой нет у юных девчонок, но которая сводит мужчин с ума быстрее любой красоты.
«Боги, — подумал Калаэн, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и надеясь, что никто не заметит. — Что она со мной делает?»
Волосы — темные, густые, живые — были убраны в строгий пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди. Идеальный порядок. Но Калаэн, глядя на этот пучок, думал только о том, как бы распустить его. Как бы провести пальцами по этим волосам, рассыпая их по плечам, чувствуя их тяжесть и шелк. Ей бы больше пошла другая прическа. Что-то более женственное. Что-то, что подчеркивало бы мягкость линии скул, игру света на темных прядях. Что-то, что он мог бы...
Она подняла на него взгляд.
Черные глаза — бездонные, спокойные, ничего не выражающие — скользнули по его лицу. Остановились на секунду. Потом опустились ниже. Туда, где мундир заканчивался, а штаны... штаны выдавали его с головой.
Калаэн замер.
Одна ее бровь слегка выгнулась. Совсем чуть-чуть, но он это заметил. И в этом изгибе было столько... насмешки? Понимания? Знания того, что она делает с ним, даже не прилагая усилий?
А потом она закатила глаза.
Медленно, выразительно, с таким видом, будто перед ней стоял не генерал, не герцог, не дракон, а нашкодивший щенок, который описал новый ковер.
И покачала головой.
Коротко, едва заметно, но Калаэн понял этот жест лучше любых слов. "Мужчины", — говорил он. — "Вечно у вас одно на уме".
Она на ходу натягивала тонкие, кожаные перчатки. Пальцы ее двигались быстро, уверенно, и он смотрел на эти пальцы, вспоминая, как они сжимали кинжалы, как рисовали карту, как складывались в жесты, которые он только начинал вспоминать.
— Герцогиня, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы уверены, что не хотите отдохнуть? Путь до столицы неблизкий, а вы...
Она остановилась. Посмотрела на него.
В ее взгляде не было ничего. Ни гнева, ни благодарности, ни той теплоты, которую он видел у костра, когда она спала без маски. Только ледяное, непроницаемое спокойствие.
И короткое движение головой — отрицательное.
Она не останется. Не здесь. Не с ним.
Калаэн кивнул, принимая выбор, который, впрочем, и выбором-то не был. Она всегда уходила. Всегда. И он, как дурак, всегда смотрел ей вслед.
— Тогда... счастливого пути, — сказал он.
Она уже взялась за дверную ручку, когда его голос остановил её — тихий, почти небрежный, но в нём чувствовалась та сталь, которую она так хорошо знала.
— Аса.
Она обернулась. Вопросительно подняла бровь.
— Откуда у тебя титул? — спросил он, скрестив руки на груди. — Герцогиня Дельрини. Ты не похожа на женщину, которой титул падает с неба просто так.
Аса замерла на пороге. Её пальцы, лежащие на ручке, чуть заметно сжались. В чёрных глазах мелькнуло что-то — не гнев, не раздражение. Скорее усталая насмешка над его настойчивостью.
Она медленно подняла свободную руку. Жест был коротким, рубящим — таким, каким отсекают нежелательный разговор.
«Это не твоё дело».
Калаэн открыл было рот, но она уже вышла, бесшумно притворив за собой дверь. Он остался стоять посреди комнаты, глядя на пустую дверную ручку, и усмехнулся — горько, одними уголками губ.
— Ладно, — сказал он пустоте. — Выясню сам.
Он подошёл к окну, проводил взглядом карету, выезжающую за ворота. Внутри, на сиденье, темнел её силуэт. Она не обернулась.
— Береги себя, — сказал он.
Через мгновение внизу хлопнула дверца кареты. Раздался голос Роуди, веселый, беззаботный: «Ну, мам, давай, устраивайся!» — и чей-то смех. Эдвина? Или кого-то из солдат?
Калаэн стоял у окна и смотрел, как карета, запряженная четверкой темных лошадей, выезжает за ворота форта. Как Роуди, сидящий на коне рядом с дверцей, что-то кричит часовым, машет рукой, провожая мать до ближайшей развилки. Как Эдвин, чуть позади, молчаливый и сосредоточенный, оглядывается на окно комендатуры. И, встретившись с генеральским взглядом, отворачивается первым.
Карета скрылась за поворотом.
Вирл, стоявший у двери, кашлянул:
— Ваша светлость, донесения...
— Оставьте, — сказал Калаэн, не оборачиваясь. — Через час. Я... мне нужно подумать. И найдите мне учебник по языку жестов.
Вирл, удивленный, ничего не сказал и вышел. Дверь закрылась.
Калаэн остался один.
Он смотрел на пустую дорогу, на снег, на серое небо, и думал о том, что только что видел. Темно-синее платье. Строгий пучок. Глаза, которые закатились, когда она поняла, куда он смотрит.
Она знала. Знала, что он хочет ее. Знала — и не боялась. Не смущалась. Не играла в ту игру, к которой он привык. Просто закатила глаза, покачала головой и ушла.
"Мужчины", — говорил ее жест. "Вечно у вас одно на уме".
И она была права.
Потому что у него действительно было одно на уме.
Калаэн провел рукой по лицу, прогоняя наваждение. Но образ — темно-синее платье, черные глаза, изогнутая бровь — никуда не уходил.
Он не забудет и этого.
Никогда.