Глава 6. Ночь над Фортом

Ночь над фортом была тихой и ясной, усеянной холодными бриллиантами звезд. Калаэн, отложив в сторону последние донесения, почувствовал потребность в глотке свежего воздуха и неспешной прогулке, чтобы размять затекшие мышцы. Он накинул темный плащ и вышел из своего кабинета, направляясь в сторону заднего двора.

Воздух был чист и прохладен, пахло дымом, хвойной хвоей и далеким предвестием осени. Из-за угла казармы доносились приглушенные звуки — тихий, мелодичный перебор струн и приглушенный шепот. Калаэн свернул за угол и остановился в тени высокого штабеля бочек.

Из темноты медленно выплыла картина, от которой у него на мгновение перехватило дыхание. У небольшого, аккуратно сложенного костра сидели двое. Младший лейтенант Эдвин Дельрини, склонившись над небольшим альбомом, что лежал у него на коленях, с упоением водил угольным карандашом. А рядом, прислонившись к брату и устроившись поудобнее, сидел его брат, Роуден. В руках у Роуди была походная гитара, и его пальцы лениво, почти неслышно, перебирали струны, извлекая тихие, задумчивые аккорды, сливающиеся с потрескиванием поленьев.

Они не разговаривали. Между ними царила та самая тихая, глубокая гармония, что возможна лишь между теми, кто связан не только кровью, но и душой. Калаэн замер, чувствуя себя сторонним наблюдателем, вторгшимся в чужое святилище.

Но долго оставаться незамеченным он не смог. Роуден, чей слух волка был несравненно острее человеческого, чуть заметно напрягся, а его пальцы замерли на струнах. Эд, почуяв перемену в брате, тут же оторвался от рисунка и поднял голову.

Их реакция была мгновенной и отточенной до автоматизма. Оба брата разом вскочили на ноги, вытянулись в безупречном строевом положении, под козырек. Ни тени недавнего расслабления не осталось на их лицах. Только собранность и уставное почтение.

— Господин генерал! — их голоса прозвучали почти синхронно, четко и громко, нарушая ночную тишину.

Калаэн, чувствуя легкий укол досады за прерванный мирок, сделал несколько шагов вперед, в круг света от костра.

— Вольно, лейтенанты, — отдал он короткий приказ, подходя ближе. — Прошу прощения, что потревожил.

Братья перевели дух, плечи их чуть расслабились, но осанка осталась выправленной. Они стояли, ожидая дальнейших указаний, как и положено младшим офицерам в присутствии командующего.

— Плохо спится в гарнизоне? — спросил Калаэн, чтобы разрядить напряженность, его взгляд скользнул по гитаре и альбому.

— Так точно, господин генерал, — первым ответил Роуден, все еще немного скованно. — Решили подышать воздухом. Устав не запрещает.

— Устав много чего не запрещает, — заметил Калаэн, и в его голосе прозвучала легкая усталость. Он посмотрел на Эда. — Рисуешь?

Эдвин, поймав его взгляд, чуть выпрямился еще больше, если это было возможно.

— Так точно, господин генерал. Виды форта. Для памяти.

Калаэн кивнул, его взгляд упал на гитару.

— А ты, Роуден, на чем специализируешься? Кроме строевых песен?

Роуди позволил себе легкую, почти незаметную улыбку.

— Люблю баллады и оперу, господин генерал.

Калаэн молча постоял еще мгновение, глядя на огонь, который притягивал как магнитом. Затем, приняв внезапное решение, он сбросил плащ с плеч и, не говоря ни слова, присел на сложенное у костра толстое бревно, оказавшись напротив братьев. Он чувствовал, как они оба снова напряглись, но лишь коротко кивнул: «Не обращайте на меня внимания. Приказ — расслабиться».

Сначала тишина была тягучей и неловкой. Но постепенно, видя, что генерал не собирается их проверять или отдавать приказы, а просто сидит, смотря в пламя, братья начали понемногу расслабляться. Первым сдался Роуден. Его пальцы снова нашли струны, и в ночь уплыла тихая, меланхоличная мелодия. Затем Эд, бросивший на Калаэна быстрый, оценивающий взгляд, снова склонился над своим альбомом, и вскоре послышался знакомый шелест угля.

И вот Калаэн сидел и смотрел на них. Приглушенный свет костра выхватывал из темноты их лица, и он не мог отвести глаз. Эдвин… был вылитая Аса. Тот же овал лица, те же четкие, благородные линии, тот же сосредоточенный изгиб бровей. Только глаза… Глаза у Эда были не черные, как уголь, а серо-голубые, холодные и ясные, как озерная вода в пасмурный день. Странно, но в их глубине таилось что-то неуловимо знакомое, какая-то далекая перекличка, которую он не мог опознать.

А Роуден… С ним все было иначе. В его ухмылке, в озорном блеске черных, как смоль, глаз, в самой посадке головы читалось что-то неуловимо знакомое, что заставляло сердце Калаэна сжиматься по непонятной причине. Парень, должно быть, пошел в своего отца, кем бы он ни был. От Асы у него были разве что эти бездонные глаза. Но скулы, линия подбородка, волосы, что вихрились непослушной прядью на лбу, даже то, как он держал плечи — все это было чужим, и в то же время будто бы виденным где-то в глубине памяти.

Даром что близнецы. Природа будто нарочно разделила черты, дав каждому свое наследие.

В этот момент Роуди, поправляя гитару, неловко дернулся. Инструмент со скрипом выскользнул из его рук и грохнулся на землю. Пытаясь его поймать, парень задел плечом сложенную рядом стопку мешков с песком, которые тут же, с глухим стуком, опрокинулись.

— Крег! — вырвалось у Роудена, и он тут же метнулся ворочать тяжелые мешки обратно. Лицо его выражало целую гамму чувств — досаду на собственную неловкость, вину за беспорядок и раздражение на самого себя.

Калаэн не сдержал легкой усмешки. И в этот момент, глядя на это выразительное, совершенно не умеющее скрывать эмоции лицо, он подумал: «А вот теперь он точь-в-точь в мать». В этой непосредственной реакции, в этой искренности было так много от Асы.

Эд, не говоря ни слова, отложил уголь и встал, чтобы помочь брату водрузить мешки на место. Калаэн смотрел на них, на эту простую, братскую солидарность, и вдруг с неожиданной остротой подумал, что хотел бы иметь таких сыновей. Не солдат. Не подчиненных. Именно сыновей. Чтобы знать, что эта крепкая, верная дружба часть и его мира. Чтобы гордиться не только их воинскими успехами, но и вот этими простыми, человеческими моментами у ночного костра.

Он наблюдал, как Роуди, увлеченный музыкой, забывшись, тихо напевает что-то себе под нос, а Эд время от времени одергивает его жестом, чтобы не мешал концентрации. Он видел, как Эд, не глядя, протянул руку и поправил сбившуюся прядь на лбу у брата, и тот, не прерывая игры, машинально кивнул в ответ.

Горькая усмешка тронула его губы. Он так и не обзавелся семьей, потому что единственная женщина, которую он готов был видеть с собой рядом, решительно ему отказала. А теперь он сидел и смотрел на ее наследие. Они были бы гордостью любого отца и любого рода. Им овладело внезапное, настойчивое, жгучее желание узнать о том неведомом мужчине, который сумел завоевать сердце Асы и подарил жизнь этим удивительным парням.

— Король, — начал он, нарушая тишину, и оба брата тут же подняли на него взгляд, — намерен представить вас к награде. За операцию по спасению моей драконьей шкуры от Фернуха.

Он позволил себе легкую улыбку, стараясь говорить не как генерал с подчиненными, а почти как старший товарищ.

— Ваш отец, я уверен, будет за вас невероятно горд. Воспитать таких сыновей — уже подвиг. А уж ваши собственные поступки и вовсе делают ему честь.

Слова повисли в воздухе. И тогда произошло то, чего Калаэн никак не ожидал.

Братья переглянулись. Быстрый, стремительный взгляд, полный какого-то странного, горького понимания. В их глазах не было ни гордости, ни тепла при упоминании отца. Была лишь прохлада и легкая усталость, словно от давно надоевшей темы.

Эдвин, всегда сдержанный, отвел взгляд в сторону костра. Его голос прозвучал ровно, без интонаций, констатируя простой факт:

— У нас нет отца, господин генерал.

Калаэн почувствовал, как у него внутри что-то оборвалось. Неужели тот человек погиб? Или бросил их? Мысль о том, что Аса осталась одна с двумя детьми, как раскаленный гвоздь, вонзилась в него.

Но прежде чем он успел что-то сказать или выразить соболезнование, Роуден, с его вечной склонностью поправлять брата и смягчать острые углы, тихо, почти небрежно добавил:

— Ну, как сказать «нет»... — Роуди провел пальцами по струнам, извлекая тихий, задумчивый аккорд. — Формально отец, конечно, существовал. Но мама не любит эту тему. Вообще.

Эдвин, не отрываясь от рисунка, ровным, бесстрастным голосом добавил:

— Мы знаем его имя. И всё.

Роуден кивнул, подхватывая нить разговора с привычной легкостью, но в его глазах не было прежней насмешки. Лишь легкая усталость от давно пройденного урока.

— Да. Почему он не остался? Почему она ему ничего не сказала о нас? Не знаем. Мама никогда не говорила. Для нас это просто... факт. Была ночь, был мужчина, появились мы. А всё остальное — не наша история.

Он снова перебрал струны, и на этот раз мелодия прозвучала чуть печальнее.

— Она одна всегда была нашей матерью и отцом. Так что, если честно, господин генерал, нам даже не с кем себя сравнивать и некому предъявлять претензии. Наш отец — это то пустое место, которое она сама заполнила собой. И справилась, надо сказать, блестяще.

Калаэн слушал, и его охватывало странное чувство. Не ярость, а скорее горечь. Горечь за Асу, которая прошла через это в одиночку. И горькое, щемящее восхищение перед той титанической силой, что позволила ей не просто выжить, но и вырастить таких сыновей, не ожесточив их сердца, не поселив в них ненависть к неизвестному отцу.

Он смотрел на них. На Эда, с его спокойной, замкнутой силой, и на Роудена, с его открытостью, под которой таилась та же глубокая верность матери. И понимал, что их равнодушие к фигуре отца — не показное, не защитная реакция. Это был результат материнского воспитания. Аса не стала делать из этого трагедию или тайну. Она просто... жила дальше. И дала им всё.

— Ваша мать... — его голос дрогнул, и он на мгновение запнулся, — исключительная женщина. И совершила настоящий подвиг. Вам стоит гордиться ею.

— О, поверьте, господин генерал, мы гордимся, — Роуди ухмыльнулся, и в его улыбке светилась чистая, неподдельная любовь. — Хотя, если честно, нас не двое. Вообще-то мы тройняшки.

Эд наконец оторвался от альбома и с легкой укоризной взглянул на брата, но тот уже не мог остановиться.

— Да-да, с нами в комплекте идет еще наша сестра, Нефа. Редкостная заноза, между прочим. — Роуди закатил глаза с таким комичным ужасом, что у Калаэна дрогнули уголки губ. — А еще есть Налла. Она нам кузина, но мама воспитывала ее с пеленок, после того как тетя умерла родами. Она старше нас на два года. Так что она нам тоже сестра. Мама нас до сих пор фантастической четверкой называет. И меньше всего проблем маме доставили как раз Налла и вот этот, — Роуди ткнул большим пальцем в сторону Эда. — Он, я уверен, уже родился скучным занудой, с ним вообще никаких хлопот не было.

Эд, не проронив ни слова, точно и аккуратно ткнул брата локтем в ребро. Роуди фыркнул, но замолчал, потирая бок, однако продолжил тихо наигрывать на гитаре.

Калаэн удобнее устроился на бревне, протянув руки к огню. Он смотрел на них, и странное, теплое чувство разливалось по его груди. Он видел перед собой не просто солдат, а семью. Настоящую, шумную, живую. Ту, о которой он в тишине своего роскошного, но пустынного особняка даже не смел мечтать.

Все эти годы его окружали любовницы и содержанки. Красивые, пустые, ждущие от него только подарков и статуса. Они ему осточертели. Вымотали до глубины души. А он... а он хотел вот этого. Вот такой семьи. Вот такого тепла у костра. Вот таких детей, которые подкалывают друг друга, но готовы друг за друга в огонь и в воду.

Он смотрел на этих мальчишек, на их удивительную мать, сумевшую одной вырастить целый маленький, гордый клан, и думал: А почему бы и нет?

Аса больше не была Тенью. Она была герцогиней, успешной предпринимательницей. Ее враг мертв. Она была свободна. А он... он наконец-то понял, чего хочет по-настоящему.

Может, в этот раз... в этот раз получится? — робко, как первая весенняя трава, пробилась в его сознании мысль. — Может, на этот раз я смогу найти к ней подход как мужчина к женщине? Смогу поухаживать?

Он снова подбросил в костер сухой сучок, наблюдая, как взвиваются в ночь новые искры.

— Значит, фантастическая четверка... — задумчиво проговорил он, глядя в огонь. — Должен признаться, я завидую вашей матери. Не каждый может создать такое... наследие.

Он произнес это без тени лести, с искренностью, которая заставила Эда на мгновение оторвать взгляд от рисунка, а Роуди смягчить перебор струн. И в тишине, под треск огня и тихую музыку, Калаэн Глортейн, генерал и герцог, впервые за долгие годы чувствовал не тяжесть одиночества, а легкое, трепетное предвкушение. Предвкушение возможности, ключи от которой грелись с ним у одного костра.

Калаэн внимательно смотрел на братьев, подбирая слова.

— Вы ведь знаете, что двадцать один год назад, когда шла война, ваша мать была моим лучшим шпионом? — спросил он, внимательно следя за их реакцией. — Самой эффективной из всех, с кем мне довелось работать.

Эд и Роуди снова обменялись быстрыми взглядами. Казалось, они снова стали немного осторожнее, но удивления на их лицах не было.

— Мы знаем, — тихо сказал Эдвин, откладывая альбом. — Она никогда не скрывала, что работала на корону. И что вы были её... заказчиком.

Роуди кивнул, его пальцы замерли на струнах.

— Да. Но детали... детали она не любит вспоминать.

Калаэн почувствовал, как в груди что-то сжалось. Ему отчаянно хотелось знать больше. Узнать её историю, понять, что сделало ее той, кем она стала.

— А как она... — он сделал паузу, — как она попала к Фернуху? Вы знаете эту историю?

Братья заметно замялись. Роуди неуверенно перебрал струны, Эд снова уставился на свой рисунок, но было видно, что он не видит линий. Они явно колебались, взвешивая, можно ли доверять.

Он понимал, что приказом здесь ничего не добиться. Это должно было быть их добровольным решением.

— Я понимаю, — тихо сказал Калаэн, и его голос прозвучал не как у генерала, а почти как у старшего товарища. Он смотрел не на них, а в огонь, давая им время. — Это не допрос. И я не требую ответа как ваш командир.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Просто... я знал её тогда. Только одну её грань — Тень. Самую сильную, самую неуязвимую. Ту, что никогда не подводила. — Он медленно перевел взгляд на братьев. — Но я догадывался, что за этой силой скрывается что-то... огромное. И очень тяжелое. И если быть откровенным, то считал ее не только шпионом, но и другом. И я хочу понять. Понять, через что ей пришлось пройти, чтобы стать той, кого я знал.

Его искренность, казалось, застала их врасплох. Эд перестал водить карандашом, а Роуди перестал беспокойно теребить струны.

— Она никогда не жаловалась, — наконец, очень тихо сказал Роуден. — Никогда.

— В этом я не сомневаюсь, — Калаэн кивнул. — И я не прошу вас жаловаться за неё. Я прошу... помочь мне увидеть картину целиком. Ту женщину, что стояла за агентом. Ту, что смогла вырастить вас такими. — Он обвел их обоих взглядом, и в его глазах читалось неподдельное уважение. — Её история заслуживает того, чтобы её знали. Хотя бы в общих чертах.

Братья снова переглянулись. На этот раз их безмолвный диалог длился дольше. Наконец, Роуди тяжело вздохнул и отложил гитару. Он посмотрел на Эда, тот почти незаметно кивнул.

— Ладно, — Роуди провел рукой по волосам. — Но это долго и... не очень весело. Мама родилась в Каладене. Наша бабушка, — начал он, и его голос стал серьезным, без привычной шутливой нотки, — была урожденной герцогиней Дельрини, наследницей руд и приисков. Она вышла замуж за простого офицера, Бериса Кувела. Её и нашего деда убили тридцать пять лет назад по заказу Жамера Саладью, дяди нашей бабушки Иманы, которому очень захотелось примерить корону герцога.

Он сделал паузу, давая Калаэну осознать эту информацию.

— Они возвращались с королевского бала всей семьей, когда кучер сказал, что что-то с колесом. И попросил всех выйти, пока он не осмотрит карету. Мама говорила, что бабушка даже не успела ничего осознать, как кучер перерезал ей горло. Вторым был дед. Это было на глазах у матери и тети Таймилы. Матери было шесть, тётке — четыре. Кучер оказался мекешем. Дед пытался дать отпор и защитить дочерей, но… Мекеш и забрал перепуганных девочек прямиком к Фернуху. Тот посчитал, что волчицы в качестве мекешей будут его венцом.

Калаэн замер, не в силах вымолвить ни слова. Он знал, что Аса была в рабстве, но чтобы так... Чтобы ребёнка, наследницу рода...

— С мамой ему видимо пришлось нелегко. Настолько, что маг в наказание даже выжег голос. — раздался более спокойный и сухой голос Эда. — Ей было четырнадцать, когда Фернух начал отправлять ее на задания. Это дало возможность разобраться, как сначала обойти рабское заклятие, а потом его и вообще снять. Спустя двенадцать лет после того, как они попали к Фернуху, им удалось сбежать. Однако тётя оказалась беременна и скончалась при родах. Мать осталась с новорожденной Наллой на руках.

— Ей удалось снять рабское заклятие, — Роуди снова оживился, словно радуясь возможности перейти к чему-то более светлому.. — Но это... далось нелегко. Были короткие заказы, подработки. Потом работа на вас. Она копила на свою первую лавку. И у неё всё получилось. А пять лет назад она поехала в Каладен. Смогла доказать, что она дочь Иманы Дельрини. Жамера казнили, титул вернули, а с ним и право официально пользоваться родовой магией. Правда, земли король оставил себе. Но и пес с ними! — весело добавил Роуди, бряцая струнами. — Главное волчья магия. А уж деньги она и сама заработает.

Калаэн медленно поднялся с бревна. Слова братьев висели в воздухе тяжелым, гнетущим облаком. Ему нужно было остаться одному, переварить услышанное, осмыслить тот ад, через который прошла Аса, и то невероятное мужество, с которым она из него выбралась.

— Благодарю вас, лейтенанты, — его голос прозвучал приглушенно. — За доверие. Прошу прощения, что потревожил ваш вечер.

Он кивнул им и ушел, его фигура быстро растворилась в ночной темноте, оставив братьев наедине с потрескивающим костром.

Роуди проводил его взглядом, а затем резко повернулся к Эду.

— Что это было? — прошептал он, откровенно вытаращив глаза. — Ты это чуешь? Хотя да, ты не чуешь… Это... Неужели он ещё...?

Эд тяжело вздохнул и выразительно развел руками, его жест красноречиво говорил: «Я не знаю!»

Роуди придвинулся ближе, его глаза загорелись азартом.

— А как думаешь, получится? — он сделал многозначительную паузу.

— Не знаю. Но цветы и конфеты не прокатят. Это даже не смешно.

— Ну я же не предлагаю букетик фиалок! — фыркнул Роуди. — Если она действительно до сих пор ему не безразлична… Ну давай же, думай!

— И почему это думать должен я?! — недовольно проворчал Эд. — Ты у нас главный по романтике! У тебя самого с Кизой всё как в сказке, без всяких наших ухищрений.

— Ну ты и сравнил! Нет, Кизе тоже не одни цветочки и подарки были нужны, но и внимание, любовь и забота. Но что делать с женщиной, которая считает букет цветов за веник, драгоценности не носит от слова совсем, а от заботы шарахается, будто от чумы! Генералу помочь нужно найти правильный подход. Тонкий.

— Какой, например? — Эд наконец отложил свой альбом и с нескрываемым скепсисом посмотрел на брата. — Предлагаешь, чтобы он бросился ради неё в огонь? Или победил в одиночку армию? Всё это уже было, между прочим. Не сработало.

— Да что ты говоришь! — ехидно отозвался Роуди. — Не сработало?! Серьезно?

— А ты не думал, Роуди, что всё это может быть... опасным? Для неё? — его голос стал тише и серьезнее. — Она только начала оттаивать. Стала позволять себе чуть больше, чем просто выживать. Что, если он её ранит? Случайно? Своим высокомерием или непониманием? У любого, даже самого сильного человека есть предел. И что если она сломается окончательно?

Роуди замолчал, и его вечно улыбчивое лицо стало не по-детски серьезным. Он посмотрел на огонь, будто ища в нем ответы.

— Она не сломается, — сказал он наконец, и в его голосе не было и тени сомнения. — Просто... её сломанные части нужно было собрать правильно. А она сама себе никогда не давала на это времени. Всё тащила, всё держала.

Он перевел взгляд на Эда, и в его глазах светилась глубокая, тихая нежность.

— Ты же помнишь, что она нам всегда говорила? После особенно тяжелых дней, когда ей было плохо, а мы, мелкие, приставали с вопросами. Она брала нас, всех четверых, обнимала и повторяла: «Вы — лучшее, что случилось в моей жизни. Мое самое большое счастье и моя самая крепкая опора». Она никогда не позволяла нам усомниться в этом. Никогда.

Эд молча кивнул, его собственное суровое выражение лица смягчилось при этих словах.

— А этот генерал... — Роуди покачал головой, и на его губах снова появилась ухмылка. — Он упрямый как баран. И, кажется, единственный человек на свете, который смотрит на неё... я даже не знаю, как это описать. Но он не боится её. Вообще. И она, чувствую, не знает, что с этим делать. А только такой человек её и выдержит. Такой и нужен.

— Но что насчёт неё? — тихо спросил Эд. — Она всю жизнь была сильной. А что, если она не хочет, чтобы её «выдерживали»? Сколько поклонников у нее за эти годы было? Ни у одного не вышло! Что, если ей и так хорошо одной?

— Хорошо? — Роуди фыркнул. — Эд, ну посмотри сам. Нефа и Налла скоро выйдут замуж. Я женюсь на Кизе. Ты... ты рано или поздно встретишь свою любовь, я в этом уверен. И что тогда? Она останется одна. В этом большом, тихом особняке. С мыслью, что её дело сделано, её волчата выросли, и жизнь, по сути, кончилась. Разве мы такого для нее хотим? Чтобы она снова закуклилась в своих долгах и делах, только на этот раз от одиночества? Да и поклонники откровенно были так себе!

Он сделал паузу, дав брату вникнуть в его слова.

— И потом... — Роуди посмотрел на Эда с внезапной пронзительной грустью. — Я не только о маме беспокоюсь. Я и о тебе. Легко ли тебе, а? Единственному дракону в нашей волчьей стае?

Эд ничего не ответил. Он сидел, сгорбившись, уставившись на свои руки, лежавшие на коленях. Костер трещал, отбрасывая на его лицо длинные, пляшущие тени. И в этой тишине, под этот треск, Роуди с абсолютной, кристальной ясностью осознал то, о чём в семье не говорилось вслух, но что, казалось, витало в воздухе с самого их рождения.

Эдвин Дельрини, спокойный, рассудительный, с глазами цвета озерной воды и душой стратега, был драконом. Не метафорически. Не в переносном смысле. А настоящим, кровь от крови Калаэна Глортейна, драконом.

— Я помню, что мы все решили еще пять лет назад, когда поняли, наконец, что ту проклятую записку писал не отец, а Клара. Что он никогда не узнает, что ту ночь провел не с ней, а с мамой. И что не узнает о нас. Но… Да, мы семья, мы всегда за тебя, ты это знаешь. Но ты другой. Я никогда до конца не смогу понять, как это, когда жжет горло от огня. Каково это — летать. Никто из нас. А он... он такой же. Он может понять тебя так, как мы, при всей нашей любви, никогда не сможем. Разве ты не хочешь, чтобы у тебя наконец-то появился кто-то, с кем можно поговорить о том, каково это — быть чешуйчатым в мире пушистых?

— Мама…

— Мама никогда не была против того, чтобы мы рассказали ему правду, и ты это знаешь! Просто никому из нас это было не нужно. Никому, кроме, пожалуй, тебя. Но ты громче всех тогда выступал за то, чтобы все осталось, как есть. Ты же не просто за маму боишься, — медленно проговорил он, вглядываясь в лицо близнеца. — И за себя тоже. Что он нас всех, и тебя, не примет.

Эд резко отвел взгляд, но было уже поздно. Роуди поймал этот момент. Мгновенную, незаметную для любого другого человека уязвимость. Мимолетный страх, промелькнувший в серо-голубых, таких чужих для их волчьей стаи глазах.

— Или боишься как раз того, что примет.

Эд опустил взгляд, его пальцы нервно постучали по обложке альбома. В словах брата была жестокая, неоспоримая правда.

— Она заслужила счастье, — тихо заключил Роуди. — Не просто покой, не просто отсутствие боли. А настоящее, теплое, бестолковое счастье. Чтобы кто-то держал её за руку просто так. Чтобы она могла расслабиться и наконец-то начать жить. Не выживать. А жить. И пора уже этой упрямой волчице позволить кому-то себя приручить. Вернее, впустить в свою стаю того, кто уже давно в ней оказался и, кажется, отказывается уходить.

Он бросил в костер сухую ветку, наблюдая, как взвиваются в ночное небо новые искры.

— А получится у них или нет... — Роуди пожал плечами, и его ухмылка вернулась. — Это уже их история. Наше дело болеть за них и иногда давать пинка под зад. В нужном направлении, разумеется. И у меня как раз тут идея появилась. Но нужно с майором поговорить.