Глава 7. Утро без тени
Верингорд. Неделю спустя.
Сознание возвращалось медленно, как утренний свет, сочащийся сквозь тяжелые портьеры. Аса лежала неподвижно, вслушиваясь в себя.
Тишина.
Не та звенящая, настороженная тишина, к которой она привыкла за годы выживания. Не та, что заставляла ее, просыпаясь, мгновенно оценивать расстояние до двери, наличие оружия, запахи и звуки. Другая. Глубокая. Теплая. Пустая от тревоги.
Она прислушалась внимательнее — и чуть не рассмеялась от изумления.
Того щемящего, холодного комка, что жил в ней двадцать три года, не было. Исчез. Растворился, будто его и не существовало.
Аса открыла глаза и уставилась в потолок, проверяя это новое, непривычное ощущение. Никакого внутреннего сжатия при мысли о завтрашнем дне. Никакого бессознательного сканирования "враги-опасность-пути отступления". Никакого фонового страха, который стал для нее такой же нормой, как дыхание.
Только покой.
Она позволила себе улыбнуться. По-настоящему. Не той скупой, контролируемой улыбкой, которую дарила всем, кроме детей, а широкой, почти глупой, разливающейся по всему лицу.
Как же хорошо.
Аса потянулась в постели, как большая довольная кошка, чувствуя, как приятно ноют мышцы после глубокого, здорового сна. Потянулась и замерла, смакуя это ощущение — просто потянуться, потому что хочется, а не потому что надо вставать.
Дети выросли. Эд и Роуди — офицеры, красавцы, умницы. Нефа нашла своего гениального чудака, который смотрит на нее такими глазами, будто она — центр вселенной. Налла... Налла, ее первая, ее спасенная, скоро выйдет замуж за человека, который лечит людей с той же самоотдачей, с какой сама Аса когда-то спасала Наллу. А Роуди женится на Кизе. Хорошая девушка, она нравилась Асе. Приятно пахла, а уж когда смотрела на Роуди...
Три свадьбы. Три праздника жизни в ее доме.
А потом пойдут внуки. Новая жизнь, новое счастье. Она будет бабушкой. Самой любящей бабушкой в мире!
Она села в постели, обхватив колени руками, и позволила себе еще минуту этой роскошной, непривычной праздности. Враги мертвы. Фернух сгорел в собственном логове, и она сама держала в руках ту иглу, что оборвала его жизнь. Жамер дождался суда и казни. Титул вернулся к ней, родовое имя снова сияет.
А денег... Аса усмехнулась собственным мыслям. Денег столько, что она могла бы не работать до конца жизни и еще правнукам осталось бы. Заводы работают, лавки приносят прибыль, контракты заключаются сами собой, потому что имя Дельрини снова звучит весомо.
Все позади.
Она спустила ноги с кровати, прошлепала босиком к туалетному столику и села перед зеркалом. В отражении на нее смотрела женщина с чуть растрепанными после сна волосами и счастливыми глазами. Аса подмигнула себе — детство, вырвавшееся наружу, — и взяла в руки гребень.
Движения были привычными, почти автоматическими. Гребень скользил по темным прядям, собирая их в послушный поток. Скоро они лягут в тугой, аккуратный пучок, как она носила их всю жизнь. Удобно. Практично. Ничего лишнего.
Рука замерла на полпути.
Эд и Роуди теперь служат в гарнизоне. В гарнизоне Калаэна. Рядом. Совсем рядом. А он знает, что они ее сыновья.
Гребень дрогнул в пальцах.
Аса смотрела на свое отражение, и только что разлитое по лицу счастье начало сменяться знакомым, въевшимся беспокойством. Она прикусила нижнюю губу — нервный жест, от которого никак не могла избавиться с детства.
Нет. Стоп.
Она заставила себя выдохнуть.
Мальчики никогда не интересовались отцом. Она сделала для этого все. Все, что могла. Ни слова ненависти, ни капли горечи, когда они спрашивали. Просто "была ночь, был мужчина, появились вы". Без драмы, без обвинений, без надрыва. Она слишком хорошо знала, как разъедает ненависть, как она прорастает в душу и душит, если дать ей волю. Она не позволила этому случиться. Ни с ними. Ни с собой.
И они выросли спокойными. Без злобы. Без желания искать, мстить, выяснять. Но и без желания встретиться с отцом. Они никогда не стремились рассказать ему о себе. Им это было не нужно. Так с чего она начала беспокоиться?
Даже если и расскажут — что с того?
Аса снова провела гребнем по волосам, резче, чем следовало, и прядь больно дернулась. Она поморщилась, но рука не остановилась.
Ну расскажут. Ну узнает он. И что? Она с ним общаться не обязана. Вообще. У них нет общих дел, нет причин пересекаться. Она — герцогиня Дельрини, владелица заводов, лавок и прииска. Почти уважаемая женщина. Он — генерал, герцог Глортейн. И если он когда-нибудь узнает о том, что она родила от него троих детей (а она сомневалась, что узнает), и решит их признать, то пусть с детьми и налаживает отношения! С ней это ни к чему!
Ничего страшного.
Расческа снова замерла.
“Ничего страшного”, — повторила она себе, глядя в глаза собственному отражению.
Тревога, только что вползшая в душу, снова начала отступать под напором утреннего спокойствия. Она положила гребень на столик и посмотрела на свои руки. Спокойные. Не дрожат.
Все хорошо. Двадцать один год прошел. Дети выросли, враги мертвы, жизнь наладилась. Даже если правда выплывет наружу — она справится. Она всегда справлялась.
Аса снова взяла гребень и, глядя на себя в зеркало, медленно, с расстановкой, закончила заплетать волосы. Пучок лег ровно, привычно, как ложился тысячи раз.
Она встала, одернула сорочку и направилась к шкафу, чтобы выбрать платье на сегодня. Дела ждут.
Но на пороге спальни остановилась, обернулась и еще раз посмотрела на пустую кровать, на залитую утренним светом комнату, на свое отражение в зеркале, уже издалека.
И улыбнулась.
Жизнь определенно наладилась.
Аса спустилась вниз, и привычный запах свежесваренного кофе окутал ее уютным облаком. На площадке первого этажа она столкнулась с горничной Лизель, которая несла охапку свежего белья.
— Доброе утро, ваша светлость! — Лизель присела в книксене, и на ее лице расцвела улыбка. Девушка работала у Асы уже третий год и до сих пор не уставала радоваться своей должности.
Аса кивнула в ответ, позволяя уголкам губ чуть приподняться. Лизель была хорошей девочкой. Тихой, исполнительной, не лезла с разговорами, но всегда приветливая. Идеальная горничная.
Из столовой показалась экономка, госпожа Терра, полная женщина лет пятидесяти с неизменным пучком седеющих волос и связкой ключей на поясе. Она служила у Асы с первого дня, как только герцогиня купила этот большой и светлый особняк, и за пять лет стала чем-то вроде невидимой опоры дома.
— Ваша светлость, завтрак подан, — сообщила она, вытирая руки о фартук. — Кофе, как вы любите, и свежие круассаны от булочника.
Аса кивнула, проходя в столовую, но у двери обернулась. Ее пальцы взлетели в воздух, складываясь в привычные жесты.
«Что с новым дворецким?»
Госпожа Терра уже привыкла к этому способу общения. За пять лет она научилась читать жесты герцогини не хуже, чем если бы та говорила вслух.
— Ах, ваша светлость, — вздохнула экономка, следуя за ней в столовую и поправляя салфетку на столе. — Подходили трое. Один с опытом, из хорошего дома, но как услышал про язык жестов — сразу отказался. Сказал, что для него это слишком сложно.
Аса села за стол, взяла чашку с кофе и вопросительно подняла бровь.
— Второй моложе, лет тридцати, — продолжила Терра, расставляя перед герцогиней тарелки. — Тоже опытный, служил у барона Кайлека, пока тот не разорился. Пришел, посмотрел, послушал... и тоже отказался. Сказал, что боится не понять вас в важный момент и подвести.
Аса хмыкнула, отпивая кофе. Горячий, крепкий, с легкой горчинкой — именно так, как она любила.
«А третий?» — ее пальцы правой руки задали вопрос, пока она откусывала круассан левой.
— Третий Себастьен Лефевр, — госпожа Терра произнесла это имя с некоторой торжественностью. — Пятьдесят два года, служил у графа де Монтиньи двадцать лет, пока граф не уехал в загородное поместье и не распустил почти всю столичную прислугу. Опытный, выдержанный, с отличными рекомендациями.
«И?»
— И он размышляет, ваша светлость. — Экономка развела руками. — Сказал, что хочет пару дней подумать. Язык жестов его не пугает, он даже проявил интерес. Сказал, что в его возрасте полезно учиться новому, мозги не черствеют. Но хочет оценить свои силы — не подведет ли.
Аса снова хмыкнула, на этот раз с легкой, одобрительной ноткой. Она отломила еще кусочек круассана и отправила в рот, размышляя.
«Умный, — подумала она. — Не лезет очертя голову, оценивает. Такой, если возьмется, будет стараться изо всех сил».
Она посмотрела на госпожу Терру и кивнула.
«Пусть думает. Если согласится — возьмем».
Экономка обрадовалась. Она явно симпатизировала кандидату, который не сбежал при первых трудностях.
— Я скажу ему, ваша светлость. Думаю, к концу недели он даст ответ.
Аса кивнула и вернулась к завтраку, а госпожа Терра, поняв, что больше вопросов нет, бесшумно удалилась.
Оставшись одна, Аса позволила себе на мгновение задуматься о том, как странно устроена жизнь. Пять лет назад она скрепя сердце нанимала первых слуг. Сама мысль о посторонних в доме вызывала у нее почти физическое отторжение. Чужие люди, которые будут видеть, как она живет, трогать ее вещи, находиться рядом с детьми...
Но титул обязывал. Герцогиня Дельрини не могла жить одна в огромном особняке, как какая-нибудь затворница. Пришлось уступить.
И она уступила. Но на своих условиях.
Аса перебирала кандидатов с таким тщанием, будто готовила разведывательную операцию. Проверяла прошлое, расспрашивала предыдущих работодателей, требовала рекомендации от людей, которым доверяла. И даже после найма еще полгода присматривалась, оценивала, прислушивалась к внутреннему чутью, которое ни разу не подвело за все годы выживания.
В итоге штат получился смехотворным для герцогини. Всего две горничные, лакей, прачка, садовник, конюх (он же кучер), повар, экономка и дворецкий. В домах других аристократов прислуги было в три-четыре раза больше. Но Асе хватало. Ей вообще много чего не нужно было из того, что полагалось "по статусу".
Она усмехнулась своим мыслям, допивая кофе.
Старый Берж... Вот кого было жаль. Он уволился месяц назад, сказав, что хочет проводить больше времени с внуками. Аса понимала. Возраст, заслуженный отдых. Но дворецкий был идеальный: безупречная выучка, умение быть невидимым и при этом все замечать, и главное — абсолютная лояльность. Она назначила ему пенсию из собственных средств и отказа слушать не стала. Берж заслужил.
За пять лет сменилась только одна горничная, да и та вышла замуж. Аса дала ей щедрое приданое. Девушка была хорошая, работящая, и уходила с сожалением, только любовь оказалась сильнее.
Персонал держался за это место. И причин было много.
Аса хорошо платила. Выше среднего по столице. Когда приходили швеи обшивать Наллу и Нефу, она неизменно заказывала обновки и для прислуги. Не из показной щедрости, а просто потому что считала это правильным. Люди, которые заботятся о ее доме и ее детях, заслуживают заботы в ответ.
Она дарила маленькие подарки на праздники. Иногда — просто так, если замечала, что кто-то приболел. Оплачивала лекарей при необходимости и не заставляла работать при недомоганиях. Была вежлива, учтива, никогда не повышала голоса. Слуги знали: герцогиня строга, но справедлива. Если сделаешь работу хорошо — получишь благодарность. Если напортачишь — получишь выговор, но без криков и унижений.
И было еще одно, самое важное обстоятельство.
Асы почти не бывало дома.
Детей тоже. Мальчики, как вернулись в столицу, находились в гарнизоне, почти безвылазно. А до этого вообще год служили на южной заставе. Нефа пропадала в лаборатории Тео, и Аса с тихой радостью отмечала, что дочь увлеклась артефакторикой не только из-за жениха, ей действительно это нравилось. Налла несколько дней в неделю дежурила в госпитале, лечила людей и возвращалась уставшая, но счастливая.
Слуги могли бездельничать целыми днями. Прибирать пустые комнаты, готовить еду, которую ели только они, и получать за это хорошие деньги.
С таких мест не уходят.
Аса доела круассан, вытерла пальцы салфеткой и встала из-за стола. Мысли о новом дворецком отошли на задний план — сегодня предстояло встретиться с управляющим завода, проверить последние отчеты и, кажется, подписать контракт с новым поставщиком редких ингредиентов для зелий.
Она вышла в холл, где ее уже ждал кучер с докладом о том, что карета подана.
Жизнь текла своим чередом. Спокойно. Размеренно. Хорошо.
«Интересно, — подумала Аса, надевая перчатки, — согласится ли этот Себастьен?»
Она поймала себя на том, что ей почему-то хочется, чтобы согласился. Наверное, потому что он не сбежал при первых трудностях, а решил подумать. В этом было что-то... правильное.
Аса улыбнулась своим мыслям, вышла на крыльцо и села в карету. Экипаж мягко тронулся с места, увозя ее от особняка в утренний город. За окном проплывали аккуратные столичные улицы, мощеные булыжником, с уже проснувшимися лавками и спешащими по делам горожанами.
— На завод? — уточнил кучер через окошко.
Аса покачала головой и жестом показала: сначала в Дом помощи.
Она основала его восемь лет назад. Тогда денег стало достаточно, чтобы не просто выживать и растить детей, но и помогать другим. Идея пришла не сразу, но, однажды оформившись, уже не отпускала.
Слишком хорошо она помнила, каково это — оказаться на улице с младенцем на руках, без денег, без крыши над головой, без права на ошибку. Помнила холод, голод, отчаяние, от которого спасала только ярость и необходимость выжить ради Наллы, Эда, Роуди и Нефы.
Помнила, как нашла Йэфу.
Карета остановилась у неприметного трехэтажного здания в тихом районе, недалеко от рынка, но в стороне от главных улиц. Аса вышла, и первое, что услышала — детский смех со второго этажа, где располагалась комната для матерей с малышами.
И запах свежего хлеба. Она всегда здесь пекли свой. Дешево и сытно.
На пороге ее уже ждали.
Йэфа стояла, уперев руки в бока, в чистом фартуке поверх простого шерстяного платья. Седая прядь выбилась из-под косынки, лицо раскраснелось от кухонного жара, но глаза сияли тем самым теплом, которое Аса помнила уже двадцать три года..
— Аса! — Женщина шагнула навстречу и крепко обняла ее. Просто, по-свойски, без всяких там герцогинь и церемоний.
Аса позволила себе эту редкую роскошь — прижаться на мгновение, вдохнуть знакомый запах муки, трав и дома. Того самого первого дома, который у них появился.
Двадцать три года назад Аса нашла ее в ночлежке.
Йэфа лежала на узкой койке, обессиленная после родов, а рядом с ней, замотанный в какую-то тряпку, пищал новорожденный. Своей семьи у Йэфы больше не было. Отказались, когда узнали о беременности без мужа. Отец ребенка сбежал, едва услышав про беременность. Два месяца она жила в этой дыре до родов и неделю после.
Аса пришла туда не случайно — искала, кто сможет кормить Наллу. У нее самой молока не было, чтобы кормить племянницу, к тому же пропадала на заданиях, а Налле нужно было молоко, тепло и забота.
Йэфа посмотрела на нее тогда затравленным, но цепким взглядом. И согласилась.
Аса поселила их в маленьком, старом домике за водопадом. Покупала еду, оплачивала дрова, одежду. Приходила, когда могла, приносила деньги, сидела с детьми. В их странной маленькой семье Йэфа была за мать — та, что кормит, растит, ждет дома. А Аса — за отца, который уходит в опасные походы и приносит добычу.
Так и выжили.
Йэфа похоронила мужа два года назад. Прем умер тихо, во сне, от сердца. Ян и пасынок могли обеспечить мать сами, но Йэфе дома стало... душно. Она и пришла к Асе и попросилась на работу в “Дом помощи”.
Аса взяла. И не пожалела ни разу.
— Заходи, заходи, — затормошила ее Йэфа, увлекая внутрь. — Ты как раз к завтраку. Свежие булки, каша, молоко. Заставляю всех есть нормально, а то некоторые норовят одним хлебом питаться, экономить.
Она провела Асу в просторную кухню, усадила за отдельный маленький столик в углу, сама села напротив, налила ей чаю и пододвинула тарелку с еще теплой булкой.
За длинным столом уже сидело несколько человек. Женщина с младенцем на руках, усталая, но с уже не таким затравленным взглядом, как неделю назад. Молодой парень, тощий до прозрачности, который вчера помогал колоть дрова. Пожилой мужчина с трясущимися руками, который старательно боролся с собой уже третий месяц.
Йэфа проследила за ее взглядом и удовлетворенно кивнула.
— Держатся, — сказала она негромко. — Те двое, что на той неделе устроились, заходили вчера. Благодарили. Обе плакали, но уже по-другому.
Аса кивнула, отпивая чай. Крепкий, с мятой, как она любила. Йэфа помнила все.
— А сама ты как? — спросила Йэфа, в упор глядя на нее.
Аса на мгновение замерла. Потом поставила чашку и посмотрела на подругу. Ту, что двадцать три года назад взяла на руки чужого ребенка и кормила его вместе со своим. Ту, что ждала ее с заданий, не зная, вернется ли.
«Странно, — призналась она. — Хорошо. Спокойно. Непривычно» .
— Это нормально, — Йэфа накрыла своей ладонью ее руку. — Привыкай. Ты заслужила.
Аса хотела возразить — привычка спорить с похвалой въелась в кости, — но промолчала. Просто кивнула и снова взяла чашку.
— С новенькими нашими сложнее, — вздохнула Йэфа, переходя к делам. — Двое, кажется, серьезно хотят бросить. Работают, держатся. А один... — Она махнула рукой. — Уже выставили. В первый же день бутылку пронес, напился. Не хочет — не заставишь.
Аса кивнула. Правила здесь были простые. Месяц пробного срока. Кто старается, не отказывается от работы, борется — тем помогают, сколько нужно. Кто не хочет ничего менять — вылетает сразу.
Но есть и те, кто борется месяцами. Срываются, начинают заново, плачут по ночам, но утром снова берутся за работу. Таким здесь тоже место. Потому что борьба — это уже путь.
Аса кивнула в сторону женщины с младенцем, которая как раз кормила малыша, прикрывшись краем платка.
«А эта?» — спросили ее пальцы.
Йэфа понизила голос:
— Третью неделю у нас. Муж выгнал, когда узнал, что ребенок не от него. Родня не приняла. Совсем одна. Предлагала ей работу на заводе, как ты просишь. И комната, и пригляд за дитем, и кормить можно отлучаться. — Она покачала головой. — Боится. Говорит, не справится, сложно, вдруг не потянет, вдруг с ребенком что случится, пока она в цехе...
Аса слушала, не перебивая. Смотрела на молодую, испуганную женщину, но с той цепкостью во взгляде, которая бывает у тех, кто еще не сдался.
Она коротко, беззвучно хмыкнула. Потом перевела взгляд на Йэфу и чуть заметно усмехнулась уголком губ.
«Справится, — уверенно сказали ее пальцы. — Они все справляются» .
— Почти все, — осторожно поправила Йэфа, и в ее голосе прозвучала горечь. — Помнишь ту мадам? Красивая такая, с девочкой лет пяти?
Аса помнила. Та женщина продержалась месяц, получила комнату на заводе, работу полегче, присмотр за ребенком. А потом просто исчезла. Оставила дочь в детской комнате и не вернулась. Ни в тот вечер, ни на следующий день, никогда.
— Девочку тогда в приют отдали, — тихо сказала Йэфа. — Хороший приют, ты сама его поддерживаешь, но все равно... без матери.
Аса опустила взгляд в чашку. Таких случаев было немного. Единицы. Но каждый отзывался болью где-то глубоко внутри. Она никогда не могла понять, как можно бросить своего ребенка. Своего. Кровного.
«Эта не бросит, — наконец сказала она, снова глядя на женщину с младенцем. — Вижу».
Йэфа проследила за ее взглядом и медленно кивнула.
— Я ей передам, что ты сказала. Может, приободрится. Твое слово для них много значит.
Аса ничего не ответила. Просто допила чай и поставила чашку на стол.
Йэфа вдруг хлопнула себя по лбу.
— Ох, старая душа! Чуть не забыла! — Она метнулась к полке у входа, сняла оттуда пухлую папку, перевязанную бечевкой, и протянула Асе. — Тут счета за последний месяц. Продукты, дрова, обновка для детской, новые одеяла. Зима хоть и не скоро, но старые совсем прохудились. И за ремонт крыши, помнишь, мы договаривались? Мастер на той неделе придет, задаток просил.
Аса приняла папку, положила на колени и, не открывая, кивнула.
«Передам секретарю, — показала она жестом. — Занесет в книгу расходов и поставит на оплату».
— Ты главное проверь, чтоб не обсчитали, — наставительно сказала Йэфа, подбоченясь. — Я в этих цифрах не очень, а ты у нас голова.
Аса усмехнулась краешком губ. Йэфа всегда так говорила, хотя за двадцать один год научилась вести хозяйство не хуже любой купчихи. Просто привыкла, что сначала Аса «за отца», значит, и с деньгами разбираться ей. А потом уже Прем с финансами разбирался.
— Ладно, — Йэфа встала, одернула фартук. — Ты надолго? Может, посмотришь, как там наши?
Аса покачала головой. «Не сегодня. Дела на заводе. Просто заехала проведать» .
— Ну-ну, — Йэфа посмотрела на нее с легким прищуром, но улыбнулась. — Проведать она заехала. Беги давай. А мы тут справимся.
Она обняла Асу на прощание. Крепко, по-матерински, как умела только она. И добавила тихо, в самое ухо:
— Я тобой горжусь, слышишь? Всегда гордилась.
Аса вышла на крыльцо и села в карету. Завод ждал. Но в груди было тепло. Она оглянулась в окно. Йэфа все еще стояла на пороге, рука поднята в прощальном жесте.
“Спасибо тебе”, — подумала Аса. — “За все.”
Карета остановилась у массивных ворот завода, и Аса вышла, поправив на плече ремешок сумки с папкой счетов. Ворота были новыми, крепкими, с гербом Дельрини, который она вернула себе пять лет назад. За ними гудел, дышал, жил ее мир.
Она прошла через проходную, и первое, что услышала — привычный, почти родной шум: стук молотов, шипение пара, лязг металла. Завод работал. Ее завод.
Рабочие, попадавшиеся на пути, кланялись с уважением. Те, кто работал здесь не первый год, позволяли себе улыбнуться и кивнуть чуть теплее, чем требовал этикет. Молодой парень, тащивший ящик с заготовками, при виде герцогини споткнулся, покраснел и выпалил:
— Здрасьте, ваша светлость!
Аса чуть приподняла уголки губ в ответ — для нее это было почти улыбкой. Парень расплылся в ответной улыбке и потащил ящик дальше, чуть не врезавшись в стену.
Она знала, что рабочие ее любят. Здесь платили лучше, чем на других заводах. Здесь не штрафовали за каждый чих, не вычитали из жалованья за сломанный инструмент, не выгоняли за болезнь без выходного пособия. Здесь можно было привести ребенка в специальную комнату, где за ним присмотрят, пока мать работает. Здесь к людям относились... по-человечески.
И люди отвечали тем же.
Администрация — другое дело. Бухгалтеры, учетчики, мастера цехов — те при виде герцогини вытягивались в струнку и говорили исключительно по делу. Ее побаивались. Знали, что она въедлива, что любую цифру проверит, любую отчетность пересмотрит, что на кривде ее не проведешь. Но знали и другое: если работаешь честно — она тебя в обиду не даст и премию не забудет.
Аса поднялась на второй этаж административного корпуса и вошла в приемную. Секретарь, молодой человек с вечно испуганным лицом, вскочил, едва не опрокинув стул.
— Ваша светлость! Я... управляющий у себя, я сейчас доложу...
Аса жестом остановила его и направилась к двери с табличкой «Управляющий». Стучать она не стала — здесь это было ни к чему.
За дверью сидел Гастон Бертье. Кряжистый мужчина лет пятидесяти с тяжелой челюстью, седыми висками и взглядом, который, казалось, просверливал дыры в стенах. При виде герцогини он поднялся, но не вытянулся, как остальные, а просто кивнул, обозначая уважение.
— Ваша светлость.
Аса кивнула в ответ, села в кресло напротив и положила на стол папку со счетами от Йэфы.
«Это оплатить, — показала она жестом. — Из личных средств, не с завода».
Гастон взял папку, бегло пролистнул и кивнул.
— Будет сделано.
Они помолчали. В кабинете висел тяжелый запах табака и чернил. На стене висели графики производства, испещренные пометками. На столе лежали стопки отчетов, разложенные с педантичной аккуратностью.
Пять лет назад, когда Аса только наняла его, они спорили до хрипоты.
Гастон был человеком старой закалки. Он привык выжимать из персонала максимум. Это считалось хорошим управлением. Штрафы за опоздания, штрафы за поломку инструмента, штрафы за брак, премии только за перевыполнение плана, и никаких поблажек. Так работали везде, где он служил раньше. Так приносили прибыль хозяевам.
Аса смотрела на это и качала головой.
Первый год они ругались. Гастон вывешивал приказ о штрафах — Аса отменяла. Гастон урезал жалованье провинившимся — Аса восстанавливала. Гастон приходил к ней с отчетами, доказывал, что без жесткой руки рабочие распустятся, что предприятие разорится, что он вообще не понимает, как можно вести дело такими методами.
Аса слушала. И отменяла снова.
К концу первого года Гастон явился к ней с заявлением об уходе. Он был уверен, что они на грани краха. Слишком много трат, слишком мало контроля, рабочие скоро сядут на шею и свесят ножки.
Аса взяла заявление, посмотрела на него своим тяжелым, непроницаемым взглядом. Потом положила листок на стол и придвинула к нему папку с бухгалтерским отчетом, который он еще не успел изучить. Лишь потому, что на стол Асы отчет лег лишь этим утром.
Цифры говорили о другом.
Текучка кадров, которая на других заводах Гастона достигала половины штата в год, здесь была почти нулевой. Люди не уходили. Рабочие, проработавшие на одном месте год-два, уже не были новичками. Они знали станки, знали материал, знали, как сделать быстрее и лучше. Брак сократился. Производительность выросла. Прибыль... прибыль была выше, чем на любом предприятии, где Гастон служил раньше.
Он смотрел на цифры, и его тяжелая челюсть медленно отвисала.
— Как? — спросил он тогда хрипло.
Аса пожала плечами. «Люди работают лучше, когда к ним относятся по-человечески».
Гастон забрал заявление об уходе и больше никогда не подавал.
С тех пор они сосуществовали в странном симбиозе. Гастон держал рабочих в ежовых рукавицах. Требовал дисциплины, следил за порядком, не спускал откровенной лени. Аса была согласна, прекрасно понимая его правоту, но следила, чтобы эти «ежовые рукавицы» не превращались в унижение. И система работала.
Гастон отложил папку со счетами и подвинул к ней другую, с текущими отчетами.
— Кстати, ваша светлость, — сказал он, пока она просматривала цифры. — Поверенные вчера закончили переговоры с гильдией рудокопов. Контракт на поставку защитных артефактов для шахт подписан. Условия, как вы просили: треть предоплаты, остальное по факту приемки.
Аса кивнула, отмечая про себя, что Ренье справился хорошо. Гильдия рудокопов была клиентом сложным. Торговались до последнего, но свои люди, постоянные, с ними нужно было работать аккуратно.
— И еще, — Гастон перевернул несколько листов, сверяясь с записями. — Коммивояжеры, которых мы отправили в восточные провинции, прислали весточку. Добрались до соседнего королевства, там местные магнаты заинтересовались нашими артефактными ружьями. Хотят обновить охрану, образцы оставили, ждут цену. Если все сложится, то сможем выйти на новый рынок.
Он поднял на нее взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Пять лет назад он бы ни за что не поверил, что герцогиня сможет выстроить такую сеть. А теперь коммивояжеры мотались по всему континенту, поверенные сидели в столице и обрабатывали крупных заказчиков, и дело росло.
Аса кивнула, принимая информацию. «Пусть запросят цену, которую считают нужной, — показала она жестом. — Доверяю их чутью. Если надо, то дадим скидку на пробную партию».
Гастон кивнул и сделал пометку в своих бумагах.
— И еще новые заказы от торговой гильдии, — Гастон подвинул к ней другую папку. — Лорд Вальтер фон Халлиган прислал спецификации. Хотят увеличить партию артефактов на дымовую завесу при перевозке товара.
При упоминании фамилии что-то кольнуло внутри, но Аса не подала виду. Взяла папку, пролистала, кивнула.
«Справимся?»
— Если добавим вторую смену, да. Люди согласны. Сверхурочные оплатим, они только за.
Аса подняла бровь. Обычно рабочие не любят вторых смен.
Гастон усмехнулся — редкость для его сурового лица.
— У нас просят добавочку. Потому что знают, что заплатим честно, и кормить будем, и за детьми присмотрят, пока они в цехе.
Аса кивнула, довольная. Значит, система работала.
Она подвинула к себе лист бумаги, быстро набросала распоряжение о второй смене, об усилении питания и о выделении дополнительной нянечки в детскую комнату. Подписала. Подвинула Гастону.
Тот пробежал глазами, кивнул и убрал в ящик стола.
— У меня все. А у вас, ваша светлость?
Аса покачала головой и поднялась. У двери обернулась.
«Ту женщину, — ее пальцы сложили слова. — С младенцем. Из Дома помощи. Если она придет на днях, возьми на пробу. Если не потянет, то в прачечную переведем, там проще».
Гастон нахмурился, но спорить не стал. Он давно усвоил, что если герцогиня сказала, будет так.
— Приму.
Аса кивнула и вышла.
В приемной секретарь снова вскочил, но она только махнула рукой — сиди. Спустилась по лестнице, прошла через двор, где грузили готовую продукцию, и остановилась на минуту, глядя на завод.
Он гудел. Работал. Жил.
И в этом гуле ей слышалась музыка.