Глава 51. Годовщина

Спустя несколько месяцев дом опустел. Нефа с Тео обосновались в собственном доме недалеко от лаборатории и завода, Налла и Себариан жили в светлом особняке рядом с больницей, а Роуди и Киза переехали в уютное поместье, которое Калаэн подарил им на свадьбу. Эд, верный долгу, был в гарнизоне — отец не делал ему поблажек, и оба были этим довольны.

Они праздновали годовщину. Первый год их брака, который сначала казался Асе адом, а теперь счастьем. Тихим, спокойным, обыденным счастьем, наполненным редким храпом мужа по ночам, мелкими ссорами, делами, разговорами у камина и поцелуями.

За столом они были только вдвоем. Приглушенный свет канделябров отбрасывал теплые блики на полированное дерево. Ужин прошел в спокойной, почти ленивой беседе, но в воздухе витало новое, еще не осознанное напряжение — напряжение первой ночи, когда они остались в этом большом доме совершенно одни.

Калаэн поднялся, чтобы долить вина. Он наполнил ее бокал, затем свой. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина, его взгляд упал на темно-рубиновую жидкость в его бокале, и память нанесла внезапный, резкий удар.

Стол, накрытый на двоих. Остывающие блюда. Напрасное ожидание. Холодок разочарования, сменившийся ледяным пониманием, когда камердинер подал ему тот самый листок. «Не жди. Приглашение было лишним...»

Он поставил бутылку на стол с чуть более громким, чем следовало, стуком. Звук заставил Асу поднять на него вопрошающий взгляд.

Он не сел на свое место. Вместо этого он медленно обошел стол и встал за ее спиной. Аса сидела неподвижно, ее спина была прямой, но расслабленной. Она чувствовала его приближение, его тепло.

Он протянул руку и одним пальцем, очень медленно, провел по обнаженной коже ее шеи, от линии волн до ключицы.

Аса вздрогнула. Что-то изменилось. Это прикосновение совсем не было осторожным, вопрошающим. В нем была власть, сила и желание. Его желание.

И прежде чем она успела испугаться, ее волчица встрепенулась, почувствовав самца, заставляя Асу втягивать его запах с нотками корицы, от которой отчего то кружилась голова.

Его губы опалили кожу у самого ее уха, и голос, низкий и хриплый, прошептал так, что слова отозвались вибрацией глубоко внутри нее:

— Я хочу тебя. Сейчас. Здесь.

Его слова прозвучали не как просьба, а как констатация факта, низкий голос вибрировал у самого ее уха, пробуждая в ней ответную дрожь. Воздух вокруг сгустился, наполнившись жаром и обещанием.

Аса медленно обернулась, чтобы встретиться с его взглядом. Его глаза, обычно такие ясные и насмешливые, теперь были почти черными от неподдельной, необузданной страсти. В них не было ни тени привычной ей осторожности, только чистое, сконцентрированное желание, направленное на нее.

Он не дал ей опомниться. Его рука скользнула с ее шеи в ее волосы, мягко, но неотвратимо откидывая ее голову назад. Его взгляд приковался к ее губам.

— Помнишь, — прошептал он, и его дыхание смешалось с ее дыханием, — в ту нашу первую ночь... по-настоящему первую... я говорил тебе, что все намного лучше, когда не пытаешься все контролировать? Когда просто отдаешься чувствам?

Она кивнула, едва заметное движение, не в силах отвести взгляд. Да, помнила. Помнила каждый его шепот, каждое обещание, данное в темноте.

— Тогда я сдерживался, — его голос прозвучал с горькой, страстной ноткой. — Изо всех сил. Каждое мгновение было борьбой. Ради тебя. Чтобы не напугать. Чтобы ты поняла разницу.

Его большой палец медленно, почти гипнотически провел по ее нижней губе, заставляя ее сомкнуть веки от нахлынувшего ощущения.

— Но сегодня, Аса... — он наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Сегодня я не хочу сдерживаться. Не могу. Я слишком долго ждал, чтобы почувствовать тебя без этих стен. Без твоих страхов. Без моих собственных ограничений.

Он смотрел на нее, ища в ее глазах малейший признак испуга, отпора. Но увидел лишь ответное пламя, разгорающееся в темной глубине. Ее волчица теперь требовала его. Всего. Без остатка.

— Позволишь? — выдохнул он, и в этом вопросе была не просьба, а последнее предупреждение перед бурей.

Аса кивнула, отодвигая стул и поднимаясь из-за стола. Ее тело уже развернулось, готовое направиться в сторону спальни — логичное, привычное русло. Но в тот же миг его пальцы обхватили ее запястье, мягко, но неуклонно останавливая ее порыв.

Она замерла, глядя на него с удивлением. Уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в ту самую ухмылку — самоуверенную, немного хищную и невероятно притягательную.

— И куда это собралась моя красавица? — его голос прозвучал низко и иронично, обжигающе ласково.

Не дожидаясь ответа, его свободная рука поднялась к застежкам его собственного мундира. Он расстегивал их медленно, не сводя с нее темного, пристального взгляда. Каждый щелчок пряжки, каждый расстегнутый крючок отдавался в тишине комнаты гулким, интимным звуком. Аса следила за движениями его больших, умелых рук, и что-то сладкое и горячее перевернулось у нее внизу живота, заставив сердце учащенно забиться.

Сбросив мундир на спинку ближайшего кресла, он медленно, словно настоящий хищник, крадущийся за добычей, приблизился к ней. Он не спешил, наслаждаясь моментом, ее завороженностью. Его руки обхватили ее талию, и в следующее мгновение она легко и резко оказалась усажена на край тяжелого дубового стола. Полированная древесина была прохладной даже сквозь ткань платья.

Она сидела, опершись руками о стол позади себя, и смотрела на него снизу вверх. Она ждала, что сейчас, как щелчок выключателя, внутри нее вспыхнет знакомый, леденящий страх. Но его не было. Вместо этого по всему ее телу пробежала дрожь — сладостная, жгучая, почти нестерпимая. Такого она еще не испытывала. Слишком интенсивно. Слишком много. Слишком... всепоглощающе. И от этого лишь сильнее хотелось еще.

Его пальцы, сильные и настойчивые, впутались в её безупречную причёску, срывая шпильки одну за другой. Тяжёлые пряди, пахнущие жасмином, рассыпались по плечам тёмным каскадом. Он с наслаждением зарылся в них ладонями, сжимая, и мягко, но неумолимо заставил её откинуть голову назад, обнажив уязвимую линию горла.

Дыхание Асы перехватило, грудь вздымалась в тщетной попытке вдохнуть полной грудью. Она ждала поцелуя, ждала привычного прикосновения губ к тому месту, где пульс выбивал бешеный ритм. Но он обманул ожидания.

Вместо этого по её коже, от уха до ключицы, скользнуло шершавое, влажное тепло его языка. Медленно, с наслаждением, словно пробуя на вкус её солёную кожу и бешеный стук крови в венах. Это было настолько интимно, настолько животно, что Аса не сдержала резкий, задыхающийся всхлип. Её пальцы впились в полированную столешницу, пытаясь найти точку опоры в этом уплывающем мире.

В это же время его другая рука, не теряя ни секунды, скользнула по её боку, собирая и задирая тяжёлый шелк юбки. Воздух коснулся её обнажённых бёдер, и она вздрогнула. А затем... затем его ладонь, широкая и горячая, легла на её кожу. Нежно, почти почтительно, он провёл ею по внутренней поверхности бедра, от колена вверх, к самой сокровенной части её тела. Это поглаживание, полное обещания и власти, заставило её выгнуться на столе с тихим стоном, полностью отдаваясь на волю этого сладостного, нестерпимого головокружения.

— Тебе нравится это, не так ли? — его голос, низкий и хриплый, прозвучал прямо у ее уха, пока его пальцы продолжали медленно, неотвратимо двигаться по ее бедру. — Нравится, когда я тебе приказываю. Когда я решаю, что и как будет. Чувствуешь, какая дрожь идет по твоей коже? Это не страх, Аса. Это — отклик.

Он не ждал ответа. Его рука двинулась выше, к самому источнику тепла и влаги, и Аса невольно выгнулась, подавшись навстречу, еще один сдавленный звук застрял у нее в горле.

— Я хочу слышать тебя, — сказал он, и в его тоне снова зазвучали командные нотки, от которых по спине побежали мурашки. — Знаю, ты не можешь стонать, но можешь дышать. Громко. Дыши для меня. Я хочу слышать, как сбивается твое дыхание. Хочу чувствовать, как ты замираешь, когда я прикасаюсь к тебе вот здесь.

Его пальцы нашли ее, и она резко, почти судорожно, вздохнула, глаза ее широко распахнулись.

— Вот так, — он одобрительно провел языком по ее шее, заставляя ее снова вздрогнуть. — Глубоко. Снова. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Как твое тело отвечает мне, даже когда твой язык молчит.

И она, повинуясь не приказу, а жгучему желанию, выдохнула долгий, дрожащий звук. Ее грудь вздымалась, дыхание срывалось, и каждый его жест, каждое прикосновение тут же находило отклик в ее учащенном, прерывистом ритме. Она тонула в этом, в его власти, в его требовании быть услышанной, и понимала, что это — еще одна грань той самой свободы, которую он ей подарил. Свободы быть желанной, слышимой и настоящей.

Ее тело сотрясала мелкая, непрекращающаяся дрожь, будто по нему пропускали слабый электрический ток. Когда его язык, горячий и влажный, скользнул в ее ухо, обжигая и заполняя собой все пространство, она всхлипнула — коротко и пронзительно. А потом он начал шептать.

Это были низкие, хриплые, грязные словечки. Описания того, что он видит, что чувствует, что собирается с ней делать. Слова, которые она никогда в жизни не ожидала услышать из уст галантного генерала, наследника древнего рода. Они обнажали его не аристократическую, а чисто мужскую, животную сущность. И от этого ее возбуждение, казавшееся уже достигшим предела, взмыло куда-то в запредельную высь, сжимая низ живота тугим, болезненно-сладким узлом.

— Калаэн... — попыталась она протестовать, но ее жест был слабым, больше похожим на мольбу.

В ответ он лишь глубже вдавил ее в стол, и его руки, сильные и нетерпеливые, вцепились в вырез ее платья. Раздался резкий, сухой звук рвущейся ткани. Аса мысленно, с мимолетной досадой, отметила, что ей нравилось это платье. Но мысль эта утонула в оглушительном грохоте крови в висках.

Калаэн вновь ее поцеловал, а потом скользнул губами ниже. Он медленно опускался, проводя горячим языком по изгибу ее шеи, чувствуя, как бешено бьется под кожей пульс. Затем спустился по ключицам, оставляя влажную дорожку. Одна его рука, грубая и настойчивая, вновь скользнула между ее бедер, накрывая самую чувствительную точку, и начала медленное, дразнящее движение. Другая легла на ее грудь, и пальцы с удивительной нежностью нашли сосок, слегка сжали его, покатали, играя, доводя до твердости. И только когда он, наконец, взял его в рот и медленно провел по нему языком, Аса не выдержала. Она задохнулась, выгнулась, чувствуя, как внизу становится тягуче, горячо, влажно. Калаэн, почувствовав ее жар, ее податливость, оторвался от ее груди и довольно хмыкнул, вибрацией отозвавшись на ее коже. А потом приблизился губами к самому ее уху и прошептал хрипло, с торжеством победителя:

— Я был прав тогда. Очень сладкий.

И в этот миг, когда ее легкие судорожно ловили воздух, а разум плыл, он вошел в нее. Сильно. Уверенно. Властно. Единым, непрерывным движением, заполнив ее собой до самого предела. Но — нежно. Не было ни боли, ни грубости, лишь всепоглощающее чувство полноты, соединения и абсолютной власти, которой она добровольно отдалась.

Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, его лоб упирался в ее лоб, дыхание смешалось в один горячий, прерывивый поток.

— Вот так, — прошептал он, и его голос снова был полон той самой, сводящей с ума, хищной нежности. — Теперь ты вся моя. И я не отпущу, пока не услышу, как ты сходишь с ума. Пока не почувствую, как ты разваливаешься на части у меня в руках.

Он начал двигаться. Не в том исцеляющем, размеренном ритме их первых ночей, а в яростном, неистовом темпе, диктуемом неподдельной страстью. Калаэн смотрел на нее, впитывая каждую ее эмоцию — закатившиеся глаза, полуоткрытый рот, срывающиеся с губ беззвучные стоны. Его руки держали ее за бедра, помогая ей встретить каждый его толчок.

Аса не узнавала собственное тело. Оно больше не подчинялось ей, оно подчинялось ему, его прикосновениям, его словам, его ритму. Нарастающее напряжение внизу живота было уже нестерпимым, оно сжималось, готовое взорваться. Мир сузился до стола, до его тела над ней, до его глаз, в которых пылал огонь.

«Я... не могу...» — ее пальцы выписали в воздухе слабый, отчаянный жест.

— Можешь, — властно прервал он ее, ускоряя движения. Его голос был как обжигающий шепот сквозь зубы. — Сейчас. Для меня.

И она не выдержала. Волна накатила внезапно и сокрушительно, вырывая из ее груди долгий, сдавленный, хриплый крик, в котором смешались и боль, и невероятное, ослепляющее наслаждение. Ее тело выгнулось, затрепетало в его руках, цепляясь за него, как за единственную опору в этом хаосе чувств. Слезы блаженства выступили на глазах и покатились по вискам, смешиваясь с каплями пота.

Она не просто достигла оргазма. Она разбилась о него, рассыпалась на тысячу осколков под его властным, неумолимым напором. И в этом падении не было страха — лишь ослепительное, всепоглощающее освобождение.

Сознание возвращалось к Асе медленно, будто сквозь толщу теплой воды. Дрожь еще не утихла, прокатываясь по ее телу отдельными, слабыми волнами. Она лежала на столе, дыша прерывисто и глубоко, не в силах пошевелиться, и смотрела на Калаэна широко раскрытыми, полными чистого, немого изумления глазами.

До этого ей было хорошо. Приятно. Но то, что было сейчас... Это было за гранью любого известного ей ощущения. Это было сокрушительно. Это стирало границы, растворяло разум в телесной буре, оставляя после себя лишь сладкое, пульсирующее опустошение. Боги...

Он стоял над ней, опершись руками о стол по обе стороны от ее головы, его грудь тяжело вздымалась, на лице застыла смесь триумфа и нежности. Он видел ее взгляд — растерянный, потрясенный, почти испуганный силой пережитого.

И тогда ее пальцы, все еще дрожа, поднялись в воздух.

«Почему... почему ты мне об этом не сказал?» — спросила она.

Калаэн, глядя на ее ошеломленное лицо, на эту смесь детской растерянности и пробудившейся чувственности, не смог сдержаться. Глубокий, грудной, счастливый смех вырвался из его груди.

— Потому что, моя грозная герцогиня, — проговорил он, все еще усмехаясь, — порой ты — чистый ребенок. Некоторые вещи нельзя объяснить. Их можно только почувствовать.

Она нахмурилась, ее брови сдвинулись. Ей не понравилось это сравнение. С досадой она хлопнула его ладонью по плечу — не сильно, а так, чтобы подчеркнуть протест.

«Не смешно», — строго вывели ее пальцы.

Но он снова рассмеялся, поймав ее руку и прижав к своей груди, где под ладонью она чувствовала бешеный стук его сердца. Потом, не выпуская ее руки, он наклонился, обнял ее за плечи и спину, все еще лежащую на столе, и притянул к себе, поднимая в сидячее положение, а затем и вовсе сняв со стола, чтобы прижать все к себе, к своей широкой груди.

— Хорошо, не смешно, — прошептал он ей в волосы, его смех сменился глубокой, умиротворенной нежностью.

И в этот миг, держа ее разгоряченное, податливое тело в объятиях, Калаэн с абсолютной ясностью понял: он тогда был прав. Она была потрясающей. В ее отклике не было ни капли жеманства, ни светской фальши, которую он так презирал. Это был чистый, нефильтрованный огонь. Ее непосредственность, эта смесь детского изумления и звериной страсти, сводила его с ума сильнее, чем любое искусство опытной куртизанки.

Она прижалась к нему щекой, ее дыхание постепенно выравнивалось. Пальцы, лежавшие на его груди, пошевелились.

«Я... читала в романах, — начала она медленно, с легким смущением. — Что можно... по-разному. И есть разные способы... усилить удовольствие. Это правда?»

Калаэн улыбнулся, чувствуя, как ее любопытство, горячее и живое, снова пробуждается.

— Да, Аса, — ответил он, проводя рукой по ее спине. — Это правда. Способов — бесчисленное множество.

Она закусила нижнюю губу, размышляя, и это простое, невинное движение заставило кровь прилить к его вискам. Она сводила его с ума, даже не осознавая этого.

«И... какие?» — последовал робкий, но настойчивый вопрос.

Он рассмеялся, не в силах сдержать переполнявшую его нежность и желание.

— Ох, это долгий разговор. Но, если кратко... поцелуи могут быть не только здесь, — он провел пальцем по ее губам, затем медленно опустил его по шее к ключице, и ниже, едва касаясь кожи между грудей. — Руки могут исследовать... и открывать новые места. Язык... может творить чудеса.

Он видел, как по ее коже бегут мурашки, как ее зрачки расширяются. Ее аналитический ум явно обрабатывал эту информацию, строя новые, смелые гипотезы. Затем ее взгляд на него стал более пристальным, в темных глазах мелькнула тень ревнивого любопытства.

«А что... что из этого пробовал ты?»

Ее вопрос, прозвучавший с легкой, но отчетливой ноткой ревности, вызвал у Калаэна новую волну изумленного восхищения. Она ревновала. Не сильно, не истерично, но эта легкая тень в ее глазах, это почти незаметное напряжение в пальцах говорили яснее слов: мысль о том, что он когда-то делил подобные мгновения с кем-то еще, была ей неприятна. И ему это нравилось. Потому что он знал — она не из тех женщин, что будут изводить его и себя пустыми подозрениями. Эта легкая, почти инстинктивная ревность была лишь отголоском ее растущей привязанности, ее желания быть единственной. И он с удовольствием готов был насладиться этим мимолетным проявлением ее собственнических чувств.

Он тихо рассмеялся, его грудь вздрогнула под ее ладонью.

— Кое-что, — признался он с легкой, вызывающей ухмылкой. — За свою долгую жизнь.

Аса прижалась к нему чуть сильнее, пряча лицо в изгибе его шеи, но он почувствовал, как напряглись мышцы ее спины. Он смотрел поверх ее головы, и улыбка не сходила с его лица. Он уже все понимал. Ее внутренняя волчица, только что узнавшая вкус абсолютной свободы, теперь настойчиво, требовательно тыкалась носом в эту новую дверь, жаждущая исследовать все, что скрывалось за ней.

Он был прав. Она выдержала всего несколько минут тишины, прежде чем ее пальцы снова задвигались у него на груди, робко, но с непоколебимым намерением.

«Я... хочу еще. — пауза, и затем, еще тише, почти стыдливо: — И я хочу доставить удовольствие... тебе. Чего бы тебе хотелось?»

Ее вопрос, заданный с такой искренней, лишенной всякого кокетства прямотой, ударил в него с новой силой, заставив кровь снова закипеть. В ее глазах горела не просто страсть, а глубокая, подлинная жажда — не только получать, но и отдавать. Узнавать его, изучать его желания так же пристально, как он изучал ее.

Он медленно провел большим пальцем по ее влажной щеке, собирая остатки ее слез.

— Мне? — его голос был низким и задумчивым, будто он и сам обдумывал этот вопрос. — Прямо сейчас... мне хочется смотреть, как ты открываешь для себя что-то новое. Смотреть, как горят твои глаза.

Он видел, как ее брови слегка сдвинулись — этот ответ явно не был тем, чего она ожидала. Она хотела конкретики, инструкций, а он дарил ей... свободу.

— Но если ты настаиваешь... — Калаэн продолжил, и в его глазах вспыхнула озорная искорка. Он наклонился к ее уху, и его шепот снова стал горячим и густым, как мед. — Мне бы хотелось почувствовать твои губы... не только на моих.

Он откинулся назад, чтобы видеть ее реакцию. Аса замерла, ее щеки залились румянцем, но взгляд не отводила. Ее ум уже работал, обрабатывая эту информацию, примеряя на себя эту новую, смелую роль. Она представила это — его кожу под своими губами, его мускулы под своими пальцами... и сглотнула.

«Я... я не уверена, что у меня получится», — прошептали ее пальцы, выдав внезапную уязвимость.

Калаэн мягко улыбнулся.

— А я уверен, — сказал он просто. — Потому что это будешь ты. И для меня это будет значить куда больше, чем любое мастерство.

Он взял ее руку и поднес к своим губам, коснувшись костяшек пальцев нежным, почти благоговейным поцелуем. Это был безмолвный призыв, передающий ей инициативу. Вызов, который она так жаждала принять.

И в ее глазах, над страхом и сомнением, снова начало разгораться знакомое пламя — пламя любопытства, желания и той самой, неукротимой воли, которая всегда вела ее вперед. Она медленно, почти нерешительно, потянулась к нему, и Калаэн понял — его терпение вот-вот будет вознаграждено зрелищем, прекраснее любого другого: Асой Дельрини, открывающей для себя не только новые грани удовольствия, но и новую, доселе скрытую грань своей собственной силы.