16. Гиппократ в шинели

Пока в полумраке кабинета Берга прошлое неохотно сдавало свои позиции под звон стаканов, на Литейном проспекте Владимиру приходилось штурмовать крепость настоящего.

В отделе кадров стоял тяжёлый дух: пахло хлоркой, переваренной капустой из столовой и дешёвым табаком-самосадом. Очередь была небольшой, но тягучей. За окошком сидела полная женщина в красной косынке, как с плаката: строгая, подозрительная, бесконечно уставшая, с недовольным серьёзным лицом.

Она брезгливо вертела в руках документы Владимира, словно искала на них следы заразы.

— Ершов... — бубнила она. — Из «бывших»? Дворянского сословия?

— Из врачей, — спокойно поправил Володя. Он стоял прямо, несмотря на усталость, руки держал за спиной. — Хирург.

— У нас штат укомплектован, товарищ. А вы ещё и с порога: «Примите и дайте отпуск». Это что за новости? — Она швырнула паспорт обратно. — Трудовая дисциплина для всех одна. Мы тут людей спасаем, а не санаторий устраиваем. Идите в биржу труда, там вам быстро объяснят, почём фунт лиха.

Володя не ушёл. Молча достал из папки потрёпанный, пожелтевший лист с печатью полевого госпиталя, положил перед ней и прижал ладонью к стойке.

— Читайте.

— Чего мне читать...

— Читайте! — В голосе прозвенел металл. Не крик, но приказ, от которого санитары в коридоре ускорили шаг. Женщина вздрогнула и опустила глаза.

— «Сто сорок операций в условиях передовой. Специализация: нейрохирургия, осколочные ранения позвоночника, восстановление двигательных функций».

Она замолчала. Подняла глаза на Володю уже без прежней спеси. Нейрохирургия была магией, доступной единицам. В больнице, забитой покалеченными рабочими, таких рук ждали как чуда.

— Позвоночник? — переспросила она. — У нас в третьем отделении двое лежачих после обвала... Никто не берётся. Боятся.

— Я возьмусь. Как вернусь. Мне нужно две недели. Семейные обстоятельства. Вопрос действительно жизни и смерти.

Она колебалась секунду, потом решительно встала, поправив сбившуюся косынку.

— Посидите здесь, никуда не уходите. Я к главврачу, профессору Заславскому. Он старой закалки, он... он поймёт.

Владимир остался ждать решения, почти не сомневаясь, что его возьмут. Может, и стоило бы поторговаться: оклад, должность, лишние дни отпуска. Но выходило так, что его уже ждали больные, и по-хорошему надо было вставать к столу без затягиваний. Только не поехать к Мари он не мог: неизвестно, в каком они с Павлом состоянии. Это было важнее. Володя прикрыл глаза. В сущности, это тоже была сортировка. Он даже зарёкся спрашивать о точном состоянии больных: узнав, мог не позволить себе уехать. А уехать надо. «Больные будут всегда», — как-то сказал ему начмед, и тогда он не понял смысла. Теперь всё было предельно ясно: пациенты — это работа. А ты и твоя семья — одни. И это жизнь.

Из раздумий его выдернула та самая женщина в красном платке:

— Пойдёмте, Ершов. Сергей Пантелеевич переговорит с вами у себя. — Дойдя до конца коридора, они остановились у двери с табличкой: «Главный врач больницы, п. м. н. Заславский Сергей Пантелеевич», и женщина аккуратно, даже благоговейно, приоткрыла дверь. Владимир вошёл; дверь за ним так же аккуратно прикрыли со стороны коридора. Они остались с профессором вдвоём.

Кабинет Заславского был островом затонувшей Атлантиды. Высокие потолки, шкафы с томами на немецком и латыни, запах чистого спирта и хорошего трубочного табака. Сам профессор, пожилой мужчина с острой «чеховской» бородкой, смотрел на Владимира поверх очков. В его взгляде читалась бесконечная усталость человека, пережившего три смены власти, но не покинувшего свой пост.

— Значит, позвоночник? — спросил он, не предлагая сесть. — И где практиковали, коллега? У белых? У красных? Или у зелёных?

— У раненых, — ответил Володя, глядя ему прямо в глаза. — Осколок не спрашивает партийного билета, профессор. Я штопал тех, кого приносили.

Заславский хмыкнул. Уголки его губ дрогнули.

— Сортировка... — тихо произнёс он. — Самое страшное слово на войне. Кого на стол, а кого за ширму, на пол, умирать, потому что эфира на всех не хватит. Приходилось выбирать?

— Приходилось.

— И как совесть?

— Чиста. Я спасал всех, кого мог спасти. А не только тех, кого приказывали.

Профессор снял очки и начал медленно протирать их платком, глядя в окно на серый больничный двор.

— Я тоже, батенька. Я тоже. Власть меняется, флаги перешивают, а анатомия остаётся той же. Печень у комиссара там же, где и у городового. — Он резко повернулся к столу, макнул перо в чернильницу. — Вы мне нужны, Ершов. У меня половина персонала — студенты-рабфаковцы. Глаза горят, «Капитал» Маркса наизусть знают, а скальпель держат как вилку. Мне нужны опытные руки. Ваши руки.

Профессор размашисто подписал заявление.

— Две недели. Максимум. Не потому, что я не хочу, а потому что иначе из Горздрава пришлют по разнарядке какое-нибудь юное дарование с маузером на поясе, и тогда проблемы будут и у меня, и у вас. Не подведите.

Профессор даже не спросил, что за обстоятельства вынуждают Владимира требовать отпуск. Такой прямой подход импонировал: честно, по-деловому и в то же время по-человечески. Вова отметил про себя, что они сработаются.

— Спасибо, профессор. Я вернусь.

— Идите. И удачи с вашими... обстоятельствами. Надеюсь, там можно обойтись терапией, без ампутаций.