24. Бартер и необходимость

На рассвете, когда серый свет лишь обозначил очертания комнаты, он поднялся, чтобы выйти во двор. Проходя мимо стола, он увидел Павла. Тот не спал. Сидел, сгорбившись, и его обветренные, неумелые руки пытались перевязать сломанную мачту кораблика тонкой бечёвкой. Он сосредоточенно затягивал и снова развязывал узел, лишь мазнув по Юре взглядом — отметил, что тот встал и куда идёт.

Утро выдалось серым, как шинельное сукно. Во дворе было пусто и бедно по-зимнему: поленница редела, у крыльца стояло перевёрнутое ведро с треснувшим краем, а у сарая валялись две старые корзины, давно перелатанные лыком. Всё здесь жило на последнем сроке службы. Туман глушил звуки, и только стук топора во дворе разрывал эту вату резкими, злыми ударами. Юра рубил дрова так, словно воевал с ними. Ему нужно было выгнать из себя вчерашний разговор, взгляд Мари, страшную догадку Павла. «Значит, он и тебя обидел?» Мышцы горели, дыхание сбилось, но останавливаться он не хотел. Пока работают руки, голова молчит.

— Ты громкий. — Юра замер с поднятым топором. Выдохнул, опустил обух на колоду. Павел стоял на крыльце. В накинутом на плечи пальтишке, в валенках на босу ногу, взъерошенный. Смотрел не с детским любопытством, а с мужской строгостью, проверял, как работник справляется.

— Прости, — Мужчина вытер пот рукавом. — Привычка. На фронте кто рано встал, тот и жив.

— Мама спит ещё. Не буди.

— Понял. Больше не буду.

Безруков сел на колоду, достал кисет, но курить не стал, просто крутил его в пальцах, успокаивая дрожь. Павел спустился во двор. Подошёл не сразу, сделал круг, пнул щепку. В руке за спиной он что-то прятал.

— Ты сказал, он всё сломал, — вдруг произнёс мальчик. Юра не сразу понял, о ком речь, но по тону догадался. Об отце.

— Сказал.

— И игрушки? — Юра не сразу понял вопрос. Павел нахмурился, пытаясь уложить в голове масштаб бедствия. Если человек ломает жизни, наверное, он ходит и топчет солдатиков?

— Игрушки в первую очередь, Паш. Детство он ломает сразу. Даже если не трогает руками.

Павел помолчал. Логика сошлась. Он вынул руку из кармана. На ладони лежал тот самый кораблик. Жалкое зрелище: мачта переломлена у основания и болтается, парус — грязная тряпочка — висит на размочаленной верёвке.

— Лёня с Колей злые, — буркнул Павел, глядя в землю. — У магазина встретили. Сказали «буржуйский корабль», хотели в луже утопить.

— А ты? — спросил Юра.

— Не дал. — Павел вскинул подбородок. Костяшки на руках были чистыми — всё давно зажило, — но в том, как он сжал кулак, чувствовалась память о той драке. Он отстоял своё сокровище, однако цена оказалась высокой.

— Я сам хотел починить, — продолжал Павел, ковыряя пальцем слом. — Верёвку расплёл, думал привязать... А она сыпется. Мама сказала: «Примотаем, будет держаться». Но чуть ветер и опять падает.

Он поднял глаза на Юру.

— А можно починить... крепко? — В них был вопрос, казалось, не просто про игрушку.

Юра взял корабль. Покрутил. Мачта держалась на честном слове, старая древесина в месте слома потемнела и сгнила, нитки истлели. Если просто привязать поверх гнили, то всё рухнет от первого же сквозняка. Здесь полумерами не обойдёшься. Всё труха.

— «Примотать» здесь не поможет, Паш, — серьёзно ответил Юра. — Тут опора сломана. Менять надо.

— Совсем? — испугался Павел.

— Мачту — совсем. А корабль останется. Будет только крепче.

Юра достал нож. Павел напрягся было, увидев хищную воронёную сталь, но мужчина перехватил рукоять коротко, уверенно, превратив оружие в инструмент.

— Найди мне щепку. Сухую, прямую. Вон, сосновая подойдёт.

Павел метнулся к поленнице. Принёс. Юра работал молча. Срезал остатки старой мачты, высверлил кончиком ножа новое гнездо, глубже, до здорового дерева. Выстрогал новую мачту, подогнал плотно, чтоб входила с натягом.

— Верёвка есть? — спросил мужчина.

— В доме. — Паша оживился. Он уже не стоял столбом, он участвовал, подавал материалы, дышал в плечо. — Суровая нитка у мамы. Я сейчас!

Через минуту он уже протянул катушку на ладони. Юра не стал вязать морские узлы, сделал просто, но намертво. Пропитал узел смолой, выступившей из полена.

— Вот. Попробуй сломать.

Павел взял кораблик. Попытался пошатать мачту. Она сидела как влитая, став единым целым с корпусом. Это была не починка, это было возрождение.

— Крепко, — выдохнул мальчик. В его голосе звучало удивление. Оказывается, сломанное можно сделать целым. Он посмотрел на Юру. Взгляд изменился. В нём больше не было страха. Там был интерес к тому, кто умеет чинить насовсем.

— У тебя руки трясутся, — вдруг заметил Павел. И Юра сжал кулак, пряча тремор.

— Устал с дороги. И не спал почти.

Паша покачал головой:

— Это как у дяди Миши, контуженного. Когда он громкие звуки слышит. — Он сунул кораблик в карман, подошёл вплотную и, неожиданно по-взрослому тронул Юру за рукав ватника. — Там каша в печке. Мама с вечера поставила. Иди ешь, брат.

Последнее слово прозвучало для Юры странно, но на детском лице не отразилось ничего особенного. Павел развернулся и пошлёпал к крыльцу, оставив Юру смотреть на туман, который, кажется, впервые за восемь лет начал рассеиваться.

Утро в доме началось со скудного завтрака из каши. Павел, пристроившись на своём табурете, почти не ел. Его взгляд время от времени падал на полку в углу, где стоял починенный кораблик, а потом возвращался к Юре, изредка падая на хлопочущую Мари. В глазах мальчика уже не было ребяческого любопытства, только задумчивость и внимание. Он видел в этом высоком мужчине с проседью у висков солдата. Деревня их, хоть и русская, стояла близко к украинским землям, где после немцев и красных рыскали «зелёные» — не то бандиты, не то защитники своего крова. От соседей и редких странников Паша слыхал байки: одни «зелёные» грабили, другие защищали. И этот, Юра, был солдатом. Мама его сторонилась, но взрослые говорили, что он «защищал». Он был и непонятной угрозой, и братом. В нём была какая-то сила, которую Павел инстинктивно чувствовал. И ещё он умел чинить, чтоб не ломалось.

После еды Лидия Петровна стряхнула крошки с передника.

— Пойду за продукты договариваться. Может, хоть что-то выменяю. Здесь не лавка: не сторгуешься — не поешь.

— Используй аргумент, — сказал Володя. — Врач есть. Если кому помощь нужна, обращайтесь.

Юра молча достал кошелёк и протянул его Лидии, не заглядывая внутрь и не отсчитывая. Она кивнула, сунула в карман и, накинув платок, вышла в морозную, серую муть дня.

Мужчины остались разбирать завалы в соседней, давно нежилой горнице. Комната была кладовкой отчаяния: колченогая железная кровать, отсыревшие тюфяки, пахнущие плесенью, сломанный шкаф с заклинившей дверцей, груда старого тряпья.

Володя попытался раскачать дверцу шкафа, но та лишь жалобно проскрипела.

— Инструмент есть? — спросил Юра, обходя груду.

— Что-то есть в сарае, — отозвалась из сеней Мари. — Кроме вил да лопат.

— Пойдём, покажу! — Внезапно выскочил из-за её спины Павел. Он уже стоял в дверях, смотря прямо на Юру. Тот кивнул.

— Веди.

Пока они ходили, Володя с помощью ножа и грубой силы всё-таки сорвал с петель заклинившую дверцу. Внутри шкафа пахло нафталином и пылью. Владимир нашёл стопку старых учебников по истории, географии, издания начала века; свёрток с мужской одеждой, слишком большой для Павла; пару огромных, по колено, резиновых сапог. Все находки были ещё старше вещей в избе, и так все донашивались, дочитывались, доживая ещё один срок.

«Надо привезти атлас, — подумал Володя, — бумаги, грифелей. Мальчику учиться надо».

Вернулись Юра и Павел с жалким набором: ржавый гвоздодёр, две отвёртки, пассатижи с разболтанными ручками.

— А молоток у мамы есть! — вдруг вспомнил Павел. — Он у нас под столом вон там, я сейчас!

Он юркнул в горницу и через мгновение вернулся, неся небольшой, но крепкий молоток с обмотанной тесьмой ручкой.

Работа закипела. Юра чинил петли, Володя придерживал. Павел не мешался, а внимательно следил, подавая то гвоздь, то отвёртку, когда его просили. «Держи. Подними. Подставь». Его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Володя и Юра переглянулись: в этой скудной работе мальчик вдруг проявил себя не как ребёнок, а как маленький мужчина, ценящий общее дело и свою в нём пользу.

Мари, стоя в дверях и наблюдая, чувствовала странное смятение. Она ждала отторжения, страха. А Павел… говорил. Не бормотал себе под нос, а отзывался, задавал короткие вопросы: «А это так надо? А он потом не отвалится?» Его голос, обычно такой тихий, звучал увереннее.

Когда комнату более или менее расчистили, а сломанную кровать разобрали на части, Володя вытер пот со лба и сказал:

— Маш, подумай, что нужно закупить в городе. Составь список. Еда, одежда, может, инструмент, что понадобится.

Мари кивнула и, вместо того чтобы идти за бумагой, подошла к Пашиному уголку у печки. Она взяла потрёпанный альбом и грифели, принесла их к столу.

— Рисует много, — сказала она просто.

— Можно? — спросил Володя, указывая на альбом, но глядя на Павла.

Мальчик, немного смутившись, кивнул, прижавшись к матери.

Владимир осторожно открыл его. На первых страницах была Мари, узнаваемая по пряди волос и зелёным точкам-глазам. Потом были солдатики, один из которых сражается с чёрным месивом из штыков, страшным и абстрактным. Детально, с любовью прорисованный корабль на волнах. Чёрный дом под дождём, но с жёлтым солнцем в углу листа. Коза. Потом пошли листы, испещрённые кривыми, выводимыми с очевидным усилием буквами. Мари пыталась учить его грамоте — это были уроки.

— Ты уже пишешь, — сказал Володя Паше с оттенком гордости, а взгляд поднялся от альбома на Мари. И улыбка, пожалуй, впервые появилась на лице Володи за очень долгое время. Не ироничная гримаса, не профессиональная вежливость, а настоящая, светлая улыбка, сглаживающая глубокие складки усталости у рта.

Юра, так близко стоявший к нему, увидев это, понял, что не видел её с четырнадцатого года. Даже на Гороховой в конторе Сергея был только намёк, подобие. И только сейчас он понял, здесь и сейчас рядом тот самый Володька, он никуда не делся. От этой мысли Юра сам улыбнулся, невольно, но легко, почти по-юношески.

Мари, увидев, как это заметил и окончательно смутился Паша, взяла мальчика за руку.

— Мама у тебя хорошая, Паш, — сказал Юра, бросив на последний рисунок долгий, неотрывный взгляд. На рисунок, где мама, Паша и коза улыбались.

Именно в этот момент вернулась Лидия Петровна. Лицо её было не злым, а уставшим и ясным. В руках — два узелка.

— Вот и всё гостеприимство, — отрезала она, скидывая платок. — У Лены взяла полмеры муки, десяток яиц, кусок сала. Взяла за полцены, видит, что люди в нужде. У старухи Марковны получилось сторговать мешочек пшена да капусты кочан. Содрала втридорога, но дала. Остальные… — Лидия махнула рукой. — Не из злобы. Просто нет. Сами с краюхами сидят. Деньги им сейчас что бумажки. В ходу тут другое: соль, ткань, гвоздь, услуга. А у нас что?

Володя молча развязал узелки. Еды хватит на три дня от силы, если экономить. Он взглянул на Юру.

— Значит, на рынок. В волость. Там хоть что-то должно быть.

— В город, — поправил Юра, его взгляд ещё был прикован к рисунку с козой. — Там и выбор больше, и на почту зайдём — договоримся о связи.

— А дорога? — спросила Мари. — До волости пешком — день туда, день обратно. До города и того дольше. Лошади нет.

— Найдём попутку, — твёрдо сказал Юра. — Едем вдвоём. Дом на засов закроете, мы не станем задерживаться больше необходимого.

Через два часа они были уже на пыльной дороге, ведущей к уездному центру. Как ни странно, но попутку найти удалось легко. Мужик ехал в город, место имелось под груз, за которым он гнал, и лёгкие деньги с попутчиков ему пригодились. Правда, на обратную дорогу сговориться не удалось, но и это было огромной удачей.

Город встретил их полуголодным базаром и канцелярской волокитой. Но они сделали всё, что нужно. Купили муку, крупу, сахар, соль, тёплые варежки и носки для всех, простенькую ткань, галоши Паше, запашное платье, по паре рубах и штанов. Володя к своему списку лекарств (йод, бинты, аспирин) добавил блокнот, карандаши и детскую азбуку. А у лотка со скудными остатками довоенного товара он, не колеблясь, взял потрёпанного, но целого плюшевого медведя.

— Паше, — коротко пояснил он Юре.

Потом они нашли почту. Долго объяснялись с чиновницей, пока не сошлись на схеме: письма и телеграммы на имя «Егоров, до востребования» будут перенаправляться в их волостное отделение, а оттуда почтальон будет относить их Лене, на Сосновую улицу, 1. За отдельную, неофициальную плату.

Выйдя на холод, Володя вздохнул:

— Теперь домой. И так нагрузились.

— Не совсем, — сказал Юра и, не объясняясь, повёл его на скотный базар на окраине города. Через полчаса он вёл на верёвке молодую, далеко не откормленную, но бодрую козочку. На боку у неё было рыжее пятно.

— Юр, это… хлопотно. Её кормить нужно, — осторожно начал Володя.

— Так надо, — отрезал Юра: его голос был плоским, но в глазах горела какая-то своя, необъяснимая логика. — Не только для молока да сыра. Ты же видел рисунок.

Володя понял. Понял эту простую, почти примитивную, но рабочую мужскую логику: раз на рисунке они были счастливы с козой, значит, коза — часть формулы этого счастья. Её нужно вернуть.

— Согласен, коза — это не баловство, — передумал Володя. — Это уже хозяйство: молоко, сыр, приплод, обмен. И Паша обрадуется.

Они уже собирались искать возчика, когда Владимир спохватился:

— А чем её кормить-то будем?

Юра остановился. Они переглянулись, оба на мгновение растерянные. Оба в унисон озадаченно призадумались.

Вернулись к продавцу, унылому мужику в ватнике.

— Сена, говоришь? — тот фыркнул, посмотрев на них как на городских недоумков. — Чай, в деревне у вас трава задарма росла, сенца запасли. А вот отрубей бы взяли мешочек, на первое время. Тоща она у вас слегонца, поди. Поддержать надо.

Купили мешок отрубей. Теперь поклажа стала совсем серьёзной.

Трудности начались, когда они попытались найти транспорт обратно в деревню. Возчики на базаре косились на их груды покупок и особенно на козу.

— С такими гостинцами? Да на такую дальность? — качал головой первый, плюя под ноги. — Лошадь надорвёшь. Да и дорога после оттепели — грязь по колено. Не поеду.

Второй запросил такую цену, что Володя лишь свистнул.

— За эти деньги не то что козу, целую отару в деревне скупить можно, — мрачно пошутил он, — или полдеревни месяц кормить.

Третий, самый молодой, пожалел их и дал совет:

— Вы на выезд ступайте, к постоялому двору. Мужики оттуда в окрестные сёла гоняют, может, кто и согласится, коли пути совпадут. Деньги на чай покажите сразу.

У постоялого двора им повезло. Сидевший на завалинке дед, вёзший в соседнюю деревню бочку с селёдкой для местного кооператива, увидев их отчаянные лица и щедро предложенные Юрой деньги, махнул рукой:

— Сажай животину в телегу к бочке, а сами сбоку пристраивайтесь, покупки под ноги да меж собой. Только не жалуйтесь потом, коли на ухабах трясти будет.

Это был единственный шанс, и они ухватились за него.

На обратном пути, болтаясь в телеге, им пришлось отбиваться от нового приобретения. Коза, явно соскучившаяся по впечатлениям и обретшая превеликий аппетит, норовила жевать всё подряд: край Володиной шинели, угол мешка с крупой, даже плетёный бок корзины возчика.

— Эх, животина, — ворчал дед, но без злобы, — голодная, знать. Отрубей ваших потерпит до дома, а там сенцом её, сенцом...

Юра и Володя поочерёдно отвлекали козу, не давая ей испортить покупки, и эта абсурдная, бытовая борьба почему-то не раздражала, а, наоборот, сближала. Это была уже их общая, смешная и трогательная забота.

— Это мы ещё кур молодых не купили, неслись бы прям здесь, — серьёзно буркнул Юра и добавил: — Хорошо, что козы яиц не несут в придачу.

И оба улыбнулись, как в старые времена. Володя снял очки, прикрыв глаза и задрав голову к ветру и небу.

Юра, глядя на темнеющие поля, сказал:

— Через неделю будешь в Петрограде, через Сержа продавишь Берга. Я дал ему месяц, но это не значит, что мы будем ждать всю сумму в последний день. Деньги Берг умеет переводить на счёт «в воздухе» и снимать с него же. Пусть потрудится.

Володя кивнул, глядя на затылок возчика.

— И думаю, Володь, пусть Берг под надзором Серёги сдаст дом в наём трудящимся. Нам он без надобности, можно оставить комнату. Пока не отобрали, пусть пользу принесёт хоть какую-то. Об условиях Серж с Бергом… перетрёт, — тихо добавил Юра, и в его голосе впервые зазвучала не боль, а холодная, стальная уверенность. — Иначе мы Берга перетрём в труху.

— Так может, оба дома? — сказал Володя. — Сниму комнату в отцовском доме.

— Думаю, пока он не оформлен окончательно, арендные деньги по праву твои.

— Вместе нас много, а я — один. — улыбнулся Володя. Юра похлопал его по плечу.

Телега скрипела, увозя их обратно в деревню, где ждали Мари, Павел, Лидия и новая, ещё не осознанная всеми угроза. Но теперь у них была коза с пятном на боку, мешок отрубей, медвежонок и договорённость о почте. Это было немного. Но это было начало их общего хозяйства, хрупкого, зависимого от погоды, дороги, соседей и чужой воли. Начало жизни, которую предстояло удерживать вместе.