25. Воды напиться

Лида встретила их на пороге, лицо — жёсткая маска. За ней виднелась бледная Мари, обнимавшая Павла.

— Пока вас не было, гости были, — хрипло сказала Лида. — К нашему колодцу наведались. Теперь там не напиться, а выгребать.

Юра остановился как вкопанный, мешок с крупой так и лёг у его ног.

— Кто? — Один только звук, глухой и низкий.

— Сыновья Кузьмича, меня там с продуктами облаяли, как приблудную шавку, а когда поняли, что деньги есть хорошие, лица перекосило... Когда я от их забора отходила, этот, пошире в плечах, Федькой, что ли, звать, кричал вдогонку: «С деньгами не туго! Самогон у нас по три целковых бутыль, и то не всем хватает! Иди к своим убогим!» Хвастались, сволочи. Так что это те самые, которые давно сюда дрова «берегли» с гнилой лавки, — выдохнула Лида. — Трое их. Я в окно глядела. Машка Пашу в угол задвинула, не пустила, мы молчали. Слышали, как они там ржут, пока брёвнища в воду швыряли.

Володя молча поставил свою поклажу, снял очки и медленно протёр их. Не гнев, а холодное, клиническое понимание отразилось на его лице. Диагноз был ясен: инфекция ненависти перешла в открытую фазу. Теперь предстояло выбрать метод лечения.

Павел, прижавшись к матери, смотрел на Юру. Он ждал взрыва, крика, чего-то громкого и страшного, того, что, казалось, всегда таил в себе этот суровый солдат. Но Юра не закричал. Он медленно опустил с плеча сумку на землю, и в этой медлительности было что-то более опасное, чем крик. Его пальцы разжались, будто отпуская невидимую пружину.

— Володя, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Инструмент разгружай. Потом колодец. — Это был не приказ, а констатация последовательности действий. И именно поэтому Володя мгновенно понял, что будет после колодца.

— Юр, не сейчас, — так же тихо ответил он, подходя ближе. — Их трое, они местные и ждали этого. Ты полезешь один, будет драка. И мы станем уже не чужаками, а преступниками.

— Значит, будет, — плоским тоном ответил Юра и потянулся к козе, которая тёрлась мордой о его шинель. Он машинально провёл рукой по её шее, по рыжему пятну.

В этот момент Мари выпустила Павла и сделала шаг вперёд. Её глаза скользнули по грудам покупок, по новой козе, по огромному плюшевому медведю в руках Володи. В них читалась не радость, а почти паническое непонимание такого изобилия.

— Это же… так дорого, — прошептала она. — Вы…

— Это вон Паше спасибо скажи, — перебил Володя, кивнув на Юру. Его голос был спокойным, но в нём звучала лёгкая, почти братская укоризна. — Юрка сказал, что на рисунке была коза, надо вернуть.

Мари замерла, её взгляд нашёл Пашин альбом на столе, а потом перешёл на козу с рыжим пятном. Что-то в её строгом, замкнутом лице дрогнуло.

Паша сделал два быстрых шага к животному и резко остановился, робкая улыбка слетела с лица. Он сделал ещё один шаг, уже медленный, тягучий, словно подходя к мине. Его глаза, широко раскрытые, цвета свинцовых туч, изучали рыжее пятно, морду, тонкие ноги.

— Она… на Марфу похожа, — тихо сказал он, не глядя ни на кого. Потом взгляд его вернулся к Юре. — Её… тоже на мясо пустят?

Вопрос прозвучал не как детское «почему», а как взрослое требование факта. В нём слышалась вся боль семилетнего мальчика, который уже знал цену привязанности и цену еды. «А вдруг я полюблю её, а потом придётся есть из неё суп?» Этот невысказанный вопрос повис в воздухе.

Юра замер. Вся его ярость, всё напряжение от слов о колодце на миг отступили перед этим прямым, беззащитным вопросом. Он опустился на корточки, чтобы быть с Павлом на одном уровне, и положил руку на шею козы.

— Нет, Паш. Эту не тронут. Это твоя коза. Она будет давать молоко. А мясо… мясо мы будем покупать. Или добывать иначе. Договорились?

Павел смотрел ему в глаза, ища обмана и не находя, — в них читалось твёрдое «нет». Потом кивнул, один раз, коротко и резко. Только тогда он позволил себе протянуть руку и коснуться тёплого бока. Коза в ответ боднула его мягкой мордой.

— Покормить тебя, да? — Паша задумался. — Фрося. Можно я её Фросей назову?

Фрося попыталась пожевать его штанину, намекая на ответ, и мальчик рассмеялся, коротко, звонко, по-настоящему. Он встретился с Юрой взглядом, в нём была благодарность за обещание и страшное, взрослое понимание, что обещания иногда приходится защищать.

— Ладно, — сказал Юра уже более человечно, поднимаясь. — Сначала колодец. Потом… посмотрим. Володь, идём.

Он взял козу за верёвку и повёл её к сараю. «Фросю», — мысленно поправил он себя. Павел побежал следом, уже не с опаской, а с деловитой серьёзностью, как будто принимая пост часового. На пороге Юра обернулся.

— Мари, запритесь. Никого не впускайте, пока мы не вернёмся.

Дверь захлопнулась. Володя вздохнул. Он видел, как вопрос Павла перевернул что-то в его друге. Теперь это была не просто месть за колодец.

— Тётя Лида, будьте готовы. Если что, к Лене бегите. Не геройствуйте.

— Сами не геройствуйте, — отрезала Лида. — Иди уже, пока он одного из этих трёх дураков на мясо не пустил.

На дворе Юра уже привязывал козу у сарая. Володя подошёл к нему.

— План? — спросил он прямо.

— Выгребать их дерьмо, — не глядя, ответил Юра, подбирая лом и верёвку из купленного инструмента. — А потом я найду этих Кузьмичей.

— И что? Поговоришь? — В голосе Володи звучала не насмешка, а профессиональный интерес к прогнозу.

— Сначала поговорю, — сказал Юра, и в его тихом голосе снова зазвучала сталь. — А если не поймут… Найду способ, чтобы поняли. Не волнуйтесь, без драк. Мы же не зелёные здесь, — он наконец посмотрел на Володю, и в его глазах промелькнула тень той самой фронтовой, беспощадной и хищной изобретательности. — Мы теперь местные. Будем действовать как местные.

— А оружие зачем? — спросил Володя, косясь на кобуру, что Юра взял с собой.

— Слова не так весомы, Володь. Но заранее размахивать не буду.

— Вот именно это мне и не нравится.

Они взяли инструмент и пошли к колодцу, оставив у сарая новую козу, а в доме — хрупкое, купленное с таким трудом подобие мира, которое теперь надо было защищать уже не от призраков прошлого, а от очень реальной, тупой и злой силы настоящего.

Очистка заняла больше двух часов. Когда вода в конечном итоге начала светлеть, Юра выпрямился, вытер лоб рукавом гимнастёрки. Взглянул на солнце, низко стоявшее над лесом.

— Готово, — сказал он. — Теперь поговорим. Сначала узнать, куда идти.

Мужчина даже не оглянулся на дома, видневшиеся в отдалении. Вместо этого он направился к той самой старухе-наблюдательнице, которая всё это время смотрела за их работой.

— Бабушка, вечер добрый. Не подскажете, где здесь Кузьмичи живут? Помочь вам с чем-нибудь за совет?

Старуха исподлобья посмотрела на него, на Володю, на чистый сруб колодца.

— Сама управлюсь, — буркнула она. — А Кузьмичи… вон, на выносе, крайняя, что к лесу. Трое сыновей. Средний — Гришка, поумнее. Младший — Федька, дурак с кулаками. Старший, Степан, из тех вернулся. Не в себе. Рука не гнётся.

— Понятно. Спасибо за науку, — кивнул Юра и пошёл напрямик через поле к избе Кузьмича.

Двор Кузьмича встретил его воинственно. Федька у поленницы выпрямился.

— Чего надо? Частную собственность нарушаешь!

— Колодец свой почистил, — ответил Юра, останавливаясь у калитки. — Ваших рук дело. Пришёл предупредить.

Из избы вышел Гришка, в глазах был расчёт.

— Предупредить? О чём это? Мы люди мирные. Может, вам ветром надуло? — Он усмехнулся, делая акцент на «ветром». Юра не моргнул.

— Ветер больно умный. Целится в колодцы. Женщин и детей пугает, воду травит. Такой ветер надо укрощать. А то нагонит тучу. С градом из булыжников. Или скорее с искрой.

Федька нахмурился, а Гришка сладко усмехнулся:

— Ой, страшно. Барчук, что, подраться с честным народом хочешь? А то вы к нам, чай, за тумаками?

Юра дождался, пока ядовитое «чай» повиснет в воздухе. Потом ответил, тихо и чётко:

— Чай, сухой закон не отменяли. Значит, и новую власть чти.

Гришку будто обухом ударили. Юра продолжил, наступая:

— В сельсовет напишу. Про вредительство на моём участке. И про самогонный заводик. Бутыль по три целковых, «чай», это спекуляция. Свидетель есть. Написал, отправил. И забыл. А тебе, Гришка, с этой бумагой жить. Объясняйся. И обыск, браток, никто не отменял.

Он сделал паузу, давая тому прочувствовать бездну, и добавил последний гвоздь:

— А там, глядишь, и в Сибирь дорога выгорит. Кислоту мешать, а не бутылки гнать. Твоей смекалки хватит месяца на два.

Гришка задумался, в то время как прозвучал обманчиво-вкрадчивый голос Феди:

— Так ежели не токмо тумаками? — буром попёр он, вставая с крыльца. — Бумажки твои тут не катят! Нас трое, а ты один! Можешь и не выйти отсюда!

В этот миг в глазах Юры что-то изменилось. Пропала холодная расчётливость, вспыхнула и погасла темнота, отдающая стальным блеском и короткими, яркими вспышками, точь-в-точь как вспышки разрывов в ночном бою. Глаза распахнулись:

— Кто сказал — один? — Его голос стал абсолютно плоским, безжизненным. — «Барчуков» теперь здесь много. Рискни. Попробуй. Тронь меня и узнаёшь, сколько нас. И тогда точно пойдёшь в концлагерь этапом.

Инстинкт Юры уже был готов отработать резким движением к оружию и поражению. Федька прищурился и, показалось, собирался броситься. В этот миг на скрипучем крыльце появился Степан. Он стоял, пошатываясь, одной здоровой рукой держась за косяк. Его мутные глаза быстро скользнули по лицу Юры, по этому взгляду на братьев, взгляду, которым командир смотрит на врага перед боем — врага слабее — и видит его гибель, и тут же перешёл на Федьку.

— А ну, стоять! — гаркнул старший на Федьку. — А ты забудь базар, балда! — сипло, но с неожиданной силой рявкнул он уже на Гришу. — Этот не шутит. И не один. Ты ему палец тронешь, назавтра сюда полк таких же тихих, с бумагами и без, нагрянет. С такими не воюют. Их обходят. Слышите? ОБХОДЯТ. Я ЗНАЮ.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл в избу, хлопнув дверью. Слово старшего, пусть и пропитого инвалида, висело в воздухе железным колоколом. Он узнал в Юре своего, того, кто уже прошёл через всё и для кого драка с тремя деревенскими хулиганами — не угроза, а досадная формальность на пути к цели. И цель его была не отвадить, не объясниться, не напугать. В его взгляде была не просто угроза, там была смертельная опасность.

Гришку будто скрутило. Он увидел и взгляд Юры, и реакцию Степана, и понял, что ввязался в игру, где ставками стали его жизнь и дело. Страх зашёл слишком глубоко.

— Ладно… — выдохнул он, уже без злобы, с обречённостью. — Забыли.

— Не «ладно», — жёстко, но уже без прежней леденящей ярости поправил Юра. В его глазах снова был только холодный расчёт. — «Больше не повторится, Юрий Александрович». И передай всем. Если жердь на моём заборе качнётся, начну с левады. Понятно?

— Понятно… Юрий Александрович, — пробормотал Гришка, опуская глаза. Федька что-то невнятно забормотал, но уже без прежней удали. Юра кивнул, развернулся и пошёл обратно вдоль поля, проветрить голову. Внутри ещё искрило. Он не торопился. Юра знал, что этот бой выигран. Не потому, что он сильнее. А потому что он показал, что опаснее, более непредсказуем и у него за спиной целый невидимый мир таких же, как он, «барчуков» и фронтовиков, которых уже не испугаешь кулаком.

Вернувшись, он застал мир, хлеб и тишину. Паша смотрел на него, затаив дыхание.

— И… всё? Они больше не придут?

— Не придут, — сказал Юра, и в его голосе впервые за день звучала просто усталость. — По крайней мере, эти.

Он посмотрел на Мари. Она смотрела на него, и в её глазах было нечто сложное: тревога и проблеск нового понимания. Он пошёл не с кулаками, но ударил точно в цель.

— Ужин, — просто сказала Мари.

— Сейчас, — ответил он. — Руки помыть.

Первая битва за свой клочок земли была выиграна. Не силой, а умом, информацией и холодной решимостью. Они отстояли свой колодец. А значит, отстояли право остаться. Но Юра знал, что колодец — это только первая трещина. Деревня теперь понимает, что силой их не согнуть. Значит, давление сменит тактику, от явной злобы перейдёт к тихому удушению. Опасность уже вошла в дом, оставалось удержать дверь.

К вечеру эмоции схлынули; Володя с Юрой стояли у крыльца. Юра выпускал дым из лёгких, смотря куда-то за забор, дальше за горизонт. У Володи в руках была кружка с горячим чаем; он вышел позвать в дом друга: все готовились ко сну.

— Володь, что бы сделала Мари, если бы... я сорвался сегодня? Я бы стал для неё чудовищем?

— Да, — глухо ответил друг. Но это было честно.

— Но я же его не тронул. Я остановился.

Володя сжал его плечо.

— Да, они не кинулись, ты не ответил. И не кинулся сам. Это норма для мирной жизни.

— Знаю. — Юра поднял глаза в небо: синее, звёздное, безоблачное и тёмное, как бывает перед морозом. — Прорвёмся.

— Пошли в дом, у меня уже сосульки под носом. Паша уснул под книгу, все устали, день был длинным. Гасим свет и на боковую.

Юра кивнул, то ли с облегчением, то ли с согласием. Не требовалось каких-то специальных слов поддержки. Володя мог сказать в лоб очень неприглядную правду, но Юра знал, что друг его понимает и он рядом.