26. Смена караула

Дни потекли тягучей, серой чередой, похожей на осенний дождь. В доме установился хрупкий, настороженный быт. Фрося, коза с рыжим пятном, оказалась дамой с характером, но Павла признала безоговорочно, позволяя ему чесать себя за ухом и кормить с ладони отрубями.

Юра, несмотря на протесты Лидии Петровны, спал в сенях на тулупе, брошенном на лавку.

— Нечего, — отрезал он. — Я привык. И вход под присмотром.

Мари с ним почти не говорила. Только по делу: «Вода нужна», «Дрова кончаются», «Хлеб испёкся». Но ледяная стена, о которую разбивались все его попытки в прошлом, стала… проницаемой. Она больше не смотрела сквозь него. Она наблюдала. Как он колет дрова, как чинит крыльцо, как учит Павла вырезать из дерева свисток.

На четвёртый день Володя уже собирал саквояж. Его две недели истекали, Мариинская больница ждала. В калитку постучали. Не громко, но требовательно.

Это был почтальон, тот самый, с которым они договаривались в волости. Он передал конверт, молча принял плату и растворился в сумерках.

В конверте была телеграмма. Короткая, как выстрел.

«НИТИ ПО П. ЕСТЬ. СЛЕД ВЕДЕТ НА СЕВЕР. КОПАЮ. ПРИГОТОВЬ МАНДАТ, ЧТО ДАЛ ЛЕША. ЛИЗАВЕТА П. ВЕДЕТ ОХОТУ».

Юра перечитал дважды. Первую часть с надеждой, вторую — с холодом, пробежавшим по позвоночнику. «В отбывших». Значит, жив. Был жив, когда составляли списки. Этап? Эмиграция? Это ещё предстояло понять.

Но последние строки били наотмашь. Елизавета Петровна. Тётка. Та самая «святая» Елизавета, которая писала слезливые письма отцу, чтобы тот ей разрешил вернуться, а теперь, оказывается, ведёт охоту. И Сергей не зря упомянул мандат. Если он пишет «приготовь», значит, удар будет скоро.

Володя заглянул через плечо, пробежал глазами по строчкам. Снял очки, протёр их краем рубахи — жест растерянности.

— «В отбывших»… — тихо повторил он. — Это шанс, Юра. Это…

Он запнулся, дойдя до конца.

— Лизавета? Она-то здесь при чём?

— Наследство, — коротко бросил Юра, сворачивая листок. — Заказчик она. И если она «ведёт охоту», значит, они знают, где мы.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге стояла Мари. Она вытирала мокрые руки о передник, взгляд её метался между мужчинами.

— Что там? — Голос дрогнул. — Это… про Петра?

Юра мгновенно сменил лицо. Жёсткость исчезла, осталась только спокойная уверенность. Он шагнул к ней, но телеграмму не отдал, убрал в нагрудный карман, ближе к сердцу. И к мандату.

— Да, — сказал он ровно. — Сергей пишет, что нашёл след. Пётр числится в списках «отбывших».

— Отбывших? — Она замерла. — Это…

— Это значит, что он не погиб в двадцатом, Мари. След ведёт на Север. Сергей ищет дальше.

Юра не сказал ей про Елизавету. Не сказал про охоту. Не сказал про мандат. Ей не нужно знать, что кольцо сжимается. Ей достаточно знать, что Петя жив. А с «охотниками» он разберётся сам.

— Жив… — выдохнула она, прислонившись к косяку. — Господи…

Юра встретился взглядом с Володей. Тот кивнул, понимая и одобряя это молчание.

— Мне пора, Юр, — сказал мужчина, закрывая саквояж. — Поезд на Москву вечером. Если не уеду сейчас, то подведу Заславского, и броня моя слетит. Держи оборону.

— Удержу. — Юра похлопал по карману, где лежало удостоверение. — Теперь я знаю, откуда ждать ветра.

Прощание было коротким. Во дворе, где сырой ветер трепал бельё на верёвке, Володя обнял сестру. Мари прижалась к нему судорожно, крепко, словно хотела впитать его спокойствие.

Юра и Володя пожали друг другу руки, крепко, до хруста в суставах. Мужское, сдержанное прощание, за которым стояло обещание держаться.

— Береги их, — только и сказал Ершов, закидывая саквояж на плечо.

— Головой отвечаю, — кивнул Юра.

Володя ушёл, не оборачиваясь, растворился в серых сумерках дороги. В доме стало тихо и пусто, словно вынули стержень. Мари сразу погасла, ушла в себя, занялась шитьём, но иголка в её руках дрожала. Юра видел, как трясутся её пальцы. Не стал подходить. Сел у печи, точил нож, отмеряя каждое движение. Удары стали о камень заглушали звуки за окном. Они не говорили о страхе. Просто знали, что дверь теперь запирают дважды. Павел сидел в углу с новым медведем, шепча ему что-то на ухо, словно передавал инструкции от дяди.

Следующие несколько дней прошли в тревожном ожидании. Юра чувствовал: затишье обманчиво. Деревня наблюдала. За шторками соседних изб, за поворотами плетней он ощущал чужие, оценивающие взгляды.

Юра пытался занять себя делами: колол дрова, чинил сарай, переоборудовал загон для Фроси вместе с Пашей, таскал сено, окончательно разобрался с выносом хлама, перекладывал половицы. Чинил, строил, маслил и ждал. Мари смотрела на то, как Паша говорит с Юрой, таскает инструмент, обсуждает, в каком углу удобнее сделать загон, а откуда удобнее таскать сено. Это было странным открытием. С Мари Паша общался живо, его речь была быстрой, а если ему было интересно, он мог говорить взахлёб. Но как только появлялись другие люди, он замыкался и не говорил или говорил мало, невнятно. С Лидой Паша говорил так же мало, но открыто и внятно, чаще отвечая коротко или кивком. Но что больше всего настораживало Мари и рождало в ней смутную тревогу — с Юрой сын говорил охотно и поразительно быстро. За несколько дней он стал разговаривать уверенно, чётко. В нём осталась внимательность к словам Юры, Мари это видела. Но при этом Паша почти всё время днём, когда Юра работал, находился с ним, что-то таскал, спрашивал, держал, наблюдал и снова задавал вопросы. Короткие вопросы рождали короткие ответы. В этом было что-то особенное, правильное. Но неясная тревога не покидала Мари, когда она видела, что у Паши всё реже сдвигается складка между бровей и всё чаще взгляд становится пристальным, изучающим, почти… впитывающим. Не ответы. Не информацию, которую Юра говорит. Что-то иное: как он говорит.

Лидия Петровна и Юра уже не были для Павла чужаками. Они были приняты в узкий круг, который ребёнок считал семьёй. Возможно, вре́менной…