28. Петроградский метроном

Петроград встретил Володю мокрой снежной крупой и запахом гари. Город казался огромным, тяжело дышащим зверем, который перемалывал слабых.

Первым делом в больницу. Не домой, не к Сергею. Две недели отпуска, выбитые с боем при устройстве на работу, истекли вчера.

В приёмном покое Мариинской пахло карболкой, мокрой шерстью и застарелым страданием. Володя протиснулся сквозь очередь: серые, кашляющие тени на кушетках. Он шёл, автоматически отмечая: вот туберкулёзник, вот сыпной, а вон того, с землистым лицом, уже поздно смотреть. «Сортировка» была привычкой, въевшейся в подкорку за годы войны.

Он чувствовал себя здесь чужим. В этом здании мужчина знал только кабинет главврача Заславского, где две недели назад подписывал бумаги, и каморку кадровички. Лица персонала сливались в белые пятна.

У стойки регистрации стояла сестра. Невысокая, миниатюрная, в скромном сером платье под белым фартуком. Стояла спиной, что-то вписывая в журнал. Движения её рук были плавными, текучими.

— Сестра, — окликнул он, опираясь на стойку длинными пальцами. — Заведующий у себя? Спрашивал Ершова?

Она подняла голову, и Володя на секунду забыл про вопрос.

У неё было лицо, которое не ожидаешь увидеть здесь, среди грязи и тифа. Спокойное, с тонкими, строгими чертами, но с очень живыми, тёплыми глазами чайного цвета. Усталыми, но ясными. Из-под косынки выбилась одна непокорная тёмная прядь, коснувшись щеки. Ему вдруг захотелось протянуть руку и заправить эту прядь обратно. Желание было настолько неуместным и острым, что он смутился.

Сестра посмотрела на него снизу вверх. Её взгляд скользнул по его лицу, отметил глубокие, жёсткие складки у рта, что появляются не от смеха, а от стиснутых зубов, зацепился за зелёные глаза, в которых секунду назад стояла та же смертельная усталость, что и у неё самой. Сейчас он выглядел немного растерянным, и почему-то девушке пришла какая-то абсурдная каламбурная мысль, что он растерян от чувства собственной растерянности.

А потом она посмотрела на его руки. На его пальцы, чистые, нервные, хирургические. В её глазах мелькнул профессиональный интерес. Как у музыканта, увидевшего скрипку Страдивари в руках бродяги.

— Владимир Сергеевич? — уточнила сестра. Голос был спокойный, без звонких нот. — Вы вернулись.

— Вернулся. Так спрашивал?

— Спрашивал. «Рвал и метал», — она говорила ровно, словно ставила диагноз. Кричал, что отдаст вас под трибунал за прогул. Вы ведь так и не вышли на первую смену.

Володя криво усмехнулся, пряча смущение за цинизмом.

— Значит, увольнение? Даже не начав?

— Нет, — девушка покачала головой. Ни один волосок не выбился из туго собранного пучка, кроме той самой пряди. — Я сказала Заславскому, что перехватила вас на входе и отправила на срочный вызов. В тифозные бараки на Обводном. Сортировка и первичная обработка. Вписала вас в журнал вчерашним числом.

Мужчина замер. Ложь была идеальной. В тифозные бараки никто из начальства проверять не сунется, потому что жить хочется всем.

— Вы… — он нахмурился, пытаясь понять подвох. — Вы меня даже не знаете. Я здесь никого не знаю. Зачем вам это?

Она закрыла журнал. Положила ладонь на обложку уверенным, хозяйским жестом.

— Я Ольга Николаевна Камышова. Старшая сестра. Я видела ваше личное дело, Владимир Сергеевич. Там написано: «ВМА, полевая хирургия, опыт полостных операций в полевых условиях». — Сестра посмотрела ему прямо в зрачки. В этом взгляде не было кокетства, только сухая логика выживания. — Сегодня ночью приходит санитарный состав из Поволжья. «Разгрузка» провинциальных госпиталей. Гнойная хирургия, остеомиелиты, реампутации. Везут тех, от кого там отказались. Мне нужен врач, который умеет работать с запущенными случаями, Владимир Сергеевич. Мне нужны ваши руки. А не вакантное место в штатном расписании.

«Ваши руки, как Заславский сказал», — вспомнились Володе слова профессора.

Он молчал пару секунд, чувствуя странное, давно забытое ощущение: его поняли без слов. С ним говорили на его языке — языке целесообразности и долга. Она оценила его как боевую единицу. И именно это вызвало у него ответный отклик уважения. Володя увидел в ней равную. В этом чужом, холодном здании он нашёл точку опоры.

— Спасибо, Ольга Николаевна, — он кивнул. — Я отработаю.

— Отработаете, — просто согласилась сестра. — Смена через час. Заславский уехал в губздрав, вернётся к вечеру. У вас есть время поесть и умыться. Вы выглядите… — она на секунду замялась, подбирая слово, — …как человек, который проехал через чистилище.

— Час. — Володя глянул на настенные часы. — Ольга Николаевна… мне нужно уйти. Прямо сейчас. На сорок минут.

Она не возмутилась, не стала читать нотации. Только чуть прищурила свои светло-карие глаза.

— Владимир Сергеевич, вы ходите по лезвию. Вы ещё халат не надели, а уже уходите.

— Это вопрос жизни, — он подался вперёд. — Не моей. Ребёнка. Мне нужно встретиться с человеком, чтобы закрыть одну грязную историю. Я успею к эшелону. Слово офицера.

Володя осёкся. «Слово офицера» в 1922 году говорить было не принято. Но она поняла правильно. Он почему-то понял: «фронтовая», видит насквозь.

— Сорок минут, — отчеканила Ольга. — Идите через чёрный ход, там ключ у истопника, скажете, что от меня.

Она уже отвернулась, возвращаясь к работе, но вдруг добавила, глядя в бумаги:

— И, доктор… берегите руки. Они сегодня понадобятся.

Выходя в сырой двор, Володя чувствовал спиной её взгляд, «всевидящий», как прожектор. Но этот взгляд грел, рождая давно забытое ощущение тыла. Он был нежданный, надёжный и… правильный.