49. Ключи

За Нарвской заставой снег лежал иначе, чем в центре. Чище, что ли. Володя шёл по утренней улице и слушал, как скрип наста пробивает утреннюю тишь. Здесь ещё не проснулись, только в одном доме горел свет, аккурат в том, что ему был нужен.

Дверь открыл Леонид. Высокий, сутулый, в очках с роговой оправой. За его спиной угадывалась кухня, откуда тянуло парным молоком и топлёным маслом.

— А, Владимир! — Леонид улыбнулся, как старому другу. — Заходи. Мы как раз завтракаем. Жена блинов напекла.

Володя отказываться не стал. В прошлый раз, когда они чинили крышу, сидели вот так же, пили чай, говорили о жизни. И тогда же Володя запомнил: Леонид в молодости рисовал.

За столом было шумно и тесно. Двое ребятишек тянули руки к блинам, жена — тихая, с усталыми глазами — подкладывала Володе и подливала чай. Леонид рассказывал о конструкторском бюро, о чертежах, о том, что «бумага всё стерпит, а вот металл — нет».

— А вы в тот раз про галерею спрашивали, — вспомнил он, когда провожал Володю в коридор. — Я тут подумал... У меня наброски старые есть. Ещё с училища. В сундуке лежат. Если когда-нибудь туда попаду... — Он мотнул головой наверх. — Хоть посмотрю, как оно, при свете.

Володя замер.

— Вы бы хотели рисовать?

Леонид усмехнулся, потёр переносицу.

— Хотеть вовсе не вредно, вредно не делать. А тут работа, семья... Да и где сейчас рисовать? В коммуналке на кухне?

Помолчал.

— А Саша... Александр Петрович говорил, что галерея для того и задумывалась. Чтобы художники могли работать. Свет там, говорят, северный. Идеальный.

От этих слов Володе отчего-то стало неприятно.

— Вы его хорошо знали?

— Жил здесь. — Леонид кивнул наверх. — Последний год тяжело болел, но нас не притеснял. Мужик резкий, конечно. Бывало, кричал на кого-то из своих, особенно поначалу, когда к нему много ещё кто приходил, слышно было через перекрытия. Слово «фабрика» тогда для него было словно мантра. А «пошёл вон!» летело сквозь стены. Но с нами по-человечески. Если помощь нужна была, входил в положение. Правильным считался, в общем.

Володя слушал, и внутри у него всё переворачивалось.

Правильный? Резкий, больной, но правильный?

Он вспомнил, как они с Юрой нашли то письмо. В потайном ящике, у отца. Володя тогда читал и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. «Володя, пристрели меня или его…» Не хотелось думать, что за ним стояло. Внутренности снова стало сворачивать в жгут.

— Жесток к близким, добр к посторонним, — процедил Владимир негромко. — Хм, последним он раньше не грешил...

Леонид не понял. Посмотрел вопросительно, но переспрашивать не стал.

— А что с комнатами наверху? — спросил Володя, заставляя себя вернуться к делу. — В галерею, в кабинет, может, всё же есть шанс попасть?

— Без бумаги нельзя, — развёл руками Леонид. — Ты уж извини за прошлый раз, соседи у нас чтут память Саши, потому и резко ответили, не объяснившись: ключи у Фёдора Михайловича Церальского. Он поверенный, через него Александр последний год дела вёл. Другом его был, можно сказать, хоть и ощутимо моложе.

— Церальский? — переспросил Володя.

— Медицинский юрист, — кивнул Леонид. — К нему из больниц обращаются, если случаи сложные. Смерть на столе, ошибки, попечения... Толковый мужик. Если договоришься, то пустит, я думаю. Но без бумажки он строг.

Владимир кивнул, чувствуя, как внутри всё ещё кипит, но заставляя себя слушать.

— А что за человек? — спросил он.

— Суровый. — Леонид почесал затылок. — Резкий, злой даже иногда. Хватка как у бульдога, не смотри, что молодой. Чуть поболее сорока, но выглядит постарше. Хоть и резкий, но женат, сын есть. С Сашей они часто спорили, я слышал. Но уважали друг друга. Фёдор Михайлович после смерти всё по документам проверил, никому спуску не дал. Говорят, Саша перед кончиной особенно просил за галерею и студию. Чтобы сохранили. Для какой-то... девочки, что ли...

Володя замер.

— Для девочки?

— Ну да, — пожал плечами тот. — Я краем уха слышал. Он в последние месяцы часто про неё говорил. Что свет там должен быть особенный, для неё. Чтобы рисовала. Мужик при смерти, а думает о каких-то красках. Странно, конечно, у него дочерей-то не было. Вроде как два сына, а никто к нему, кроме Фёдора Михайловича да медсестры на уколы, не ходил. Славкина жена даже стала говорить, что Саша умом тронулся на старости лет по одиночеству. Да только я его хорошо помню, он совершенно точно был в твёрдой памяти и своём уме. Хоть и похоже было на бред умирающего, да только бредом не было, готов поспорить.

Внутри всё кипело, но Владимир молчал, сдерживая протест и злость, понимая, что спорить с мужчиной и что-то доказывать, изобличая Александра, бесполезно, а возможно, даже вредно. Здесь Безрукова-старшего не знали так, как узнала его собственная семья.

Леонид стал говорить тише, по-свойски придвинув стул поближе к Володе.

— Он ещё на своих ногах ходил, но всё шло к тому, что это ненадолго. Когда его нашли в кабинете, мы с ребятами тогда подумали... поняли, что он сам такую дозу себе вколол и отошёл, чтоб... Не хотел лежать. И на похоронах не было ни дочерей, ни сыновей, никого из родственников. Так что даже не знаю, была ли там девочка, где его дети. Война же многих сожрала, а он таких вопросов не любил, сразу ощетинивался как ёж. Так что я тебе мало чем помогу, а может, оно и не важно уже? Всё же председатель новый есть. Когда оформляли дом, говорили, что из членов общества могут выкинуть только общим голосованием. Мы с соседями дружные, но ты мне скажи, будет новый председатель селить?

— Я только одно скажу прямо: комнаты заселят. Это точно. Но когда и кем, вопрос открытый. Проблемных людей нам самим не нужно, так что я думаю, вам действительно не о чем переживать. Разве что в коридорах больше народа будет.

— А оформлять Церальский будет?

— У нас есть свой поверенный, друг семьи. А вы доверяете Церальскому?

— Сам-то я с ним общаться не умею, но, если б он занялся этим делом, было бы спокойно жильцам.

— Ладно, — сказал Володя. — Спасибо, Леонид. Я попробую к нему зайти.

Леонид кивнул, протянул руку на прощание.

— Заходите, Владимир, если что. Без церемоний. Жена всегда рада гостей накормить.

Володя пожал его широкую, рабочую ладонь, натянул перчатки и вышел за дверь. Крыльцо скрипнуло под ногами. Владимир спустился, остановился на расчищенной дорожке, застегнул пальто на все пуговицы. Дверь за спиной закрылась с мягким стуком.

Он постоял с минуту, глядя на замёрзшие стёкла первого этажа, за которыми угадывалось движение: Леонид вернулся к семье, к завтраку, к теплу. Потом развернулся и пошёл прочь. Снег хрустел под сапогами. Мысли крутились вокруг одного: Александр, умирая, думал о Мари. О том, где ей будет удобно рисовать. О свете.

— Чёрт бы тебя побрал, — прошептал Володя в пустоту. — Почему ты не мог просто оставить её в покое?

Он вспомнил, как нашёл её в деревне, исхудавшую, с глазами постового на охране периметра. И Павла — худого, насторожённого мальчишку, который смотрел на чужих исподлобья и молчал.

А теперь какой-то Леонид рассказывает про «девочку», северный свет и строгого благодетельного Александра.

Остановившись посреди улицы, Володя глубоко вздохнул. Морозный воздух обжёг лёгкие.

— Спокойно, — сказал он себе. — Сначала Церальский. Потом всё остальное. Точнее даже, сначала на дежурство, а потом будем разбираться.

День пролетел быстро, ночную смену удалось поменять со Стрельцовым. С появлением нового фронтового хирурга отделение выдохнуло и оставалась надежда, что можно будет хоть иногда высыпаться: теперь их таких двое, да и Заславский иногда вставал за стол.

Провозившись всё свободное время между и после двух операций с оформлением документов и протоколов, Володя так ничего толком и не поел, так, перехватил в столовой какой-то сдобы с чаем. Голова была уставшая. Он пожалел, что не купил чего-нибудь съестного к столу, потому что просил Олю зайти и помочь с книгами для Паши. Он немного лукавил: что отправить мальчику, уже знал. Но, увидев утром сменившуюся Ольгу, не сдержался. Если честно, ему просто хотелось побыть с ней вместе.

В комнате было холодно, печку он с утра не топил. Володя вернулся из Мариинской затемно; пальто полетело на стул, сапоги отправились в угол. Он зажёг керосинку, присел на корточки перед печуркой, зашвырнул внутрь несколько поленьев. В дверь постучали, коротко, по-своему.

— Открыто, — сказал он, не оборачиваясь.

Ольга вошла, стряхивая снег с плеч. В руках был завёрнутый в тряпицу свёрток.

— Есть будешь? Мать пирожков дала. С капустой.

Она стояла в дверях, раскрасневшаяся с мороза.

— Буду, — сказал он.

Ольга прошла, оглядела комнату. В углу громоздились коробки с книгами, теми, что они перетащили из старого дома.

— Нашёл что-то для Паши?

— Завтра понесу. Выбрал «Детей капитана Гранта» и того, с картинками про зверей. Юра писал, что он про лестницы спрашивает.

— Про лестницы?

— Ну да. Обещал же ему библиотеку показать. С высокими, до потолка.

Ольга улыбнулась, стянула платок, встряхнула волосами. Володя проследил, как снежинки стаяли, оставив влажные локоны искриться от света лампы.

— Потом можно будет ещё что-то отправить, не обязательно сразу много.

Она взяла в руки книгу со стола, которая была с картинками зверей, бережно раскрыла на одной из иллюстраций.

— Хороший выбор. Каждая такая книга как сокровище. Смотри, какие картинки красочные и чёткие. Знаешь, у меня была похожая книга в детстве. Я тогда хотела лечить зверей.

— Кстати, о лечении, я нашёл два справочника, довоенные ещё, наш и на французском. Последний тоже в переводе, но очень удачном, потому что там есть подробная морфология на некоторых примерах.

— Неврология?

— Конечно. Это тебе, твоя специализация.

— Такими изданиями не разбрасываются, уверен?

— У меня это издание вот здесь сложено, ещё лет десять назад. — Володя приложил палец к своему виску. — Так что бери. Тебе ординатуру ещё заканчивать надо. А книги сейчас дефицит. Не отказывайся.

Оля взяла книгу, прижала её к груди.

— Я бы ещё посмотрел, что тебе пригодится, у меня было ещё несколько англичан в переводе, да и наших тоже. И не смотри так на меня, я всё равно не буду туда заглядывать, а тебе нужно больше теории и истории диагностики. Я был бы очень рад, если хорошие книги сослужат тебе службу. Но… — Он запнулся. — Сегодня я не способен перелопатить все ящики, а я, хоть убей, не помню, в каком какие книги.

— Так вот зачем ты меня на самом деле позвал, — усмехнулась Оля. — Отдать книг мне, а не выбрать Пашке.

— Не без этого, — немного замялся он, но ответил ей честно, как уже привык.

— Спасибо, Володь. Женщин-врачей мало кто одобряет. Если бы ни дефицит кадров, наверное, осуждали бы.

Оля задумалась о чём-то своём, вздохнула, подняв голову от книги и посмотрев куда-то высоко, в потолок.

— Я уже понял, что врач из тебя выйдет настоящий.

И словно пытаясь перескочить на другую тему как можно быстрее, продолжил, подходя ближе:

— Ну рассказывай, как у тебя? Как мать?

Ольга села на край кровати, развернула пирожки.

— Всё так же. Спросила, вернусь ли ночевать. Не как раньше — с вызовом. А просто... спросила. И посмотрела так, будто удара ждёт.

— Видит, — сказал Володя. — Просто не знает, как сказать.

— Я опять её оставлю, если... И она снова будет одна.

Володя сел рядом.

— Это не про количество часов, Оль. Ты можешь быть с ней каждый день, и быть чужой. А можешь приезжать раз в неделю, но быть своей.

Ольга повернулась к нему.

— Расскажи ей про Мари, — сказал Володя. — Про Пашку. Про дом. Про... меня.

— Она не хочет слушать о врачах. Сразу злится.

— Так не говори о врачах. — Он чуть наклонился, заглядывая ей в глаза. — Расскажи о людях.

Ольга смотрела на него долго. Потом кивнула.

— А у тебя что? Как Леонид?

Владимир помрачнел.

— Странно всё. Леонид рассказал про Александра. Тот перед смертью всё просил, чтоб кабинет для сыновей сохранили. А галерею для какой-то девочки.

Оля замерла.

— Для Мари?

— Выходит, так.

— И что ты думаешь?

Володя помолчал. Огонь в печурке потрескивал, выплёвывая искры.

— Думаю, что они правды не знают. Злюсь. И ещё... не знаю. Он её сломал. А теперь, оказывается, он храм для неё строил.

— Ты ей расскажешь?

— Не знаю. Наверное, надо.

Они помолчали. Потом Ольга взяла его за руку.

— Завтра пойду к Церальскому, — проговорил Володя. — Лёня сказал, он его друг и помогал с делами последний год. Медицинский юрист. Суровый, злой, но толковый. Женат, сын есть.

— Хочешь, схожу с тобой?

— Нет. Сам справлюсь. Ты лучше с матерью поговори.

За стеной раздался звук разбитой посуды и вялая перебранка. Володя всё никак не мог привыкнуть к чужим людям в доме, который считал своим. Он оглянулся и увидел, что Ольга пересела на подоконник и смотрит куда-то в даль снежного вечера. Эта ругань за стеной и спокойствие этой женщины были из совершенно разных миров. На душе стало тепло, и бардак комнаты показался даже немного уютным, пыльные коробы и ящики нужными, а свет теплее.

— Замёрзнешь. — Он подошёл, накинул на неё плед. Она бросила взгляд на дверь, чуть грустно: уходить не хотелось, но уже было пора. Когда Ольга собралась встать, Володя подошёл ближе. Сидя на высоком подоконнике, она была выше него, и он словно хотел её поймать.

— Оля, — позвал он тихо.

Она заглянула ему в глаза.

— Я твой, — сказал он. — А ты — моя?

Она молчала секунду. Потом улыбнулась светло, без тени.

— А ты сомневался?

Он выдохнул. Чуть подался вперёд, и она соскользнула в его руки. Плед упал, но поднимать его никто не бросился. Володя коснулся губами её виска.

— Нет, — сказал он. — Не сомневался.