51. Формальности

Через три дня Володя стоял в дверях с чемоданом. Оля прощалась с матерью в коридоре.

Мать молчала уже не ледяной стеной, а как-то растерянно и скомкано. Будто не знала, что сказать, как удержать, как отпустить.

Оля смотрела на мать и вдруг поняла: та не злится. Она просто не знает, как подступиться.

Поэтому Оля подошла и обняла Елену Дмитриевну. Крепко.

— Я вернусь, — сказала она тихо. — Честное слово.

Мать застыла. Потом медленно, очень медленно подняла руки и обняла в ответ. Впервые за четыре года.

— Не исчезай, — попросила мать глухо, ей в плечо. — Слышишь?

Оля кивнула, не в силах говорить. Володя ждал у двери, отвернувшись, давая им это время. Мать подняла глаза на него. В них читалась не вражда, а скорее усталое, гордое принятие.

— Не обижай её, Владимир, — сказала она сухо. — Она у меня одна.

Володя кивнул.

И когда они уже взялись за ручки двери, мать добавила:

— И я жду внуков. Так что с росписью поторопитесь.

Оля застыла. Потом посмотрела на Володю. Он смотрел на неё, и на лицах их расплылись улыбки, которые невозможно было удержать. Мать смотрела на них и, кажется, тоже улыбалась. Одними уголками губ.

— А то я её силой заберу. — В голосе Елены появились какие-то ранее не звучавшие хоть ворчливые, но тёплые ноты. — Новые законы, новая страна, домкомы… А люди-то старые. Сам не обидишь, так и другим не давай. Статус не спасёт, а вот его отсутствие погубить может.

— Не придётся, я в обиду не дам.

Мать кивнула, и они пошли по лестнице вниз, дверь тихонько притворилась.

Они вышли из подъезда. Мороз ударил в лицо, снег захрустел под ногами. Оля взяла Володю под руку сама, не дожидаясь приглашения. Прошли несколько шагов. Володя вдруг остановился.

— Оль, — сказал он медленно. — Дурак я, конечно. Но она ведь права. Я займусь этим. — Он сжал челюсть, представив, что на Олю будут смотреть, как на свободную, но что ещё хуже — беззащитную. А ведь он думал об этом ещё раньше, даже не вчера. Ему казалось, что это стремление поселилось внутри ещё тогда, когда он впервые её увидел на посту и ему захотелось поправить её локон.

Оля подняла на него глаза.

— Ты всё за нас уже решил, да?

Он резко оборвал шаг. Развернулся к ней, посмотрел прямо в глаза. В них не было игры, только напряжённая серьёзность.

— Ты не хочешь?

Она выдержала взгляд. Не отвела глаз.

— Хочу, — честно ответила Ольга. — И вчера хотела. И позавчера.

Пауза.

— Но, знаешь, — добавила она, и в голосе её появилась та особая, тёплая насмешка, которую Володя в ней так любил. — Такие важные события в жизни не случаются каждый день. И непосредственному участнику событий надо бы предлагать заранее. А не ставить перед фактом: «я займусь этим».

Она звонко рассмеялась, и в этом смехе было всё: облегчение, радость, удивление оттого, что жизнь вдруг повернулась так правильно. Володя смотрел на неё и не мог насмотреться.

— Я опасался, — сказал он тихо. — Раньше. Думал: вдруг спугну? Вдруг рано? Вдруг ты не готова?

— А сейчас?

— А сейчас понял: если буду тормозить, то потеряю. Как Юра потерял восемь лет. Из-за того, что долго молчал. — Он обнял её прямо посреди улицы, прижал к себе крепко. — Пойдём. Мне кажется, одна вещь заждалась тебя дома.

Она прижалась к его плечу. Оглянулась на дом, в котором осталась мать, одна.

— Ты думаешь, это надолго? С мамой?

— Не знаю, — честно ответил Володя. — Может, завтра снова начнёт молчать. Может, через неделю опять скажет что-нибудь резкое.

Он помолчал.

— Но сегодня — было. Этого достаточно, чтобы попробовать ещё раз.

Ольга кивнула.

— Володя, — сказала она тихо. — А мы справимся?

Он посмотрел на неё. Взял её руку в свою, сжал.

— Мы уже справляемся. Потихоньку.

Она улыбнулась.

— Пошли домой. Завтра рано вставать.

— Пошли.

И они зашагали по хрустящему снегу мимо тёмных окон, мимо домов, в одном из которых, наверху, всё ещё ждал своего часа северный свет.

Зайдя в комнату, Володя зажёг керосинку, снял пальто. Оля стояла у порога, стряхивая снег с платка.

— Замёрзла?

— Немного.

Он подошёл к шкафу, достал с верхней полки маленькую коробочку. Вернулся к ней.

— Это, — сказал он, открывая, — лежало там же, где брошь. Я тогда сразу понял, что оно тоже твоё. Но не знал, захочешь ли ты. Спугнуть не хотел.

Ольга смотрела на кольцо, простое, серебряное, с маленьким светлым искристым камнем.

— А если б не захотела?

— Оно бы осталось там. Лежало и ждало. Как я ждал, пока ты сама решишь.

Она взяла кольцо из коробки, повертела в пальцах.

— Знаешь, — сказала она тихо, — это ведь не про кольцо. Ты вчера сказал: «Я — твой, а ты — моя?» Это что-то важное между нами, и это больше, чем формальности. Пожалуй, только такое предложение я и могу принять: обоюдное. В нём всё или ничего.

— Я не хочу, чтобы это было только для нас, это больше. Я хочу, чтобы все видели. Чтобы знали: ты — моя, а я — твой. Чтобы никто не посмел посмотреть на тебя иначе.

Она протянула ему кольцо.

— Надевай.

Он надел. Кольцо пришлось впору.

— Не велико?

— В самый раз.

Она посмотрела на свою руку, потом на него.

— Ты долго носил?

— С той самой разборки. Лежало и ждало.

— И не боялся, что потеряешь?

— За кольцо? Нет, наверх положил. А вот за тебя немного боялся. Мне кажется, ты мысли мои читаешь, но… ты удивительная женщина.

Она прижалась к нему.

— Надеюсь, это в хорошем смысле? — сказала она тихо. — Или я кажусь непоследовательной?

— В прекрасном смысле, Оль, — улыбнулся Володя.

«Иногда чувствую себя мальчишкой, — подумал он. — Но мне нравится»

— Я тебя удивляю?

— Нет, — усмехнулся Володя. — Я сам себя удивляю. И это хорошо.

— Ты иногда говоришь такие вещи... — Она не договорила.

— Какие?

— Правильные. И удивительные, — усмехнулась Оля по-доброму на последнем слове.

— Научился. У Юры. У тебя. У этой проклятой войны. Хотя, мне кажется, я до сих пор говорить не мастак…

Она взяла его за руку, и они пошли на кухню — маленькую, холодную, но их. И свет от керосинки падал на них тёплый, и снег за окном всё падал и падал, укрывая город тишиной.