52. Зимние работы

Зима в Михайловке была не такой, как в Петрограде. Там она казалась парадной, в снежных шапках на особняках, с хрустом свежего наста под полозьями, с людьми, похожими на муравьёв на белом полотне, спешащими по своим делам. Здесь она была злой, колючей: ветер гулял по полю, задувал в каждую щель, выстужая избы до костей, загоняя людей в дома.

Юра проснулся от холода. В избе натопили с вечера, но спина всё равно замёрзла. За восемь лет он отвык от крестьянского быта, где тепло было только у самой печи. Он полежал немного, слушая, как Лидия Петровна кашляет в своей каморке. Кашель был сухой, надсадный, с хрипами. Это не к добру.

Мари уже хлопотала у печи. Павел возился с Фросей, притащил ей из сеней прошлогоднего сена, разговаривал с ней шёпотом, как с подругой.

Юра поднялся, натянул шинель поверх фуфайки: так было теплее. Вышел во двор. Небо нависало низкое, серое — к вечеру, видно, снова повалит снег. Надо было сегодня дров наколоть, а ещё в город собираться: куры нужны, он обещал Павлу, и для Лиды лекарство спросить.

Из соседнего двора вышла Лена, та самая, что помогала им с почтой. Она направилась с ведром к колодцу, но, увидев Юру, остановилась у забора.

— Юрий Александрович, — окликнула несмело. Он обернулся: Лена замялась, не решаясь, но всё же спросила. — Вы ж вроде по юридической части?

Он постарался придать выражению лица открытости и простоты, чтобы женщине было проще.

— По юридической. А что?

Она подошла ближе, оглянулась, не видит ли кто. Глаза у неё были красные, платок съехал набок.

— Тяжба у меня. Родственники дом хотят забрать. Говорят, я одинокая женщина, мне много не надо, а у них дети... А это отцовский дом, я в нём выросла. Раньше он им был не нужен, а теперь вот передумали. Они бумагу какую-то принесли, я не поняла, о чём там, уж больно много и сложно, но подписать заставили... Теперь грозятся выселить. А спросить не у кого.

Юра слушал и смотрел на её руки в цыпках, красные от холодной воды. Таких рук он много видел в деревне. И вдруг понял: вот она, та самая война, только без выстрелов. Такая же подлая, такая же беспощадная.

— Приходи вечером, Лен, — сказал он. — С бумагами, всеми, что по дому есть и по отцу. Мы посмотрим, как помочь.

Лена вспыхнула, закивала, убежала то ли обрадованная, то ли испуганная тем, что кто-то услышал.

К вечеру Лидии стало хуже. Кашель не отпускал, дышала она тяжело, с хрипами. Мари сидела рядом, меняла компресс на груди, поила тёплым молоком с мёдом. Лидия морщилась, отворачивалась к стене.

— Не трать на меня молоко, — хрипела. — Павлу отдай.

— Молчи. — Мари поправила одеяло. — И выздоравливай.

— Не от меня зависит, — сказала Лида с усилием, но словно ставя точку, и прикрыла глаза. — Тепло только на печи к утру. Пашка мёрзнет.

Мари злилась на Лиду, словно та уже решила, что лишняя.

— Мы объединим вторую комнату с этой, а новую перегородку поставим так, чтобы печь грела обе. Готовить я и так смогу. Юра предложил, он с Михалычем поговорит, у того столярка была. Тогда ты с Павлом будешь всегда в тепле, и мы не замёрзнем. Надо было раньше об этом подумать, но кто ж знал, что зима возьмётся так усердно с порога.

— Молодец Юра, говорила тебе, что он пригодится, — слабо на фоне болезненного бессилия улыбнулась Лида. — Хорошо.

— Не шуми на меня, я буду тебя лечить, пока не поправишься, и тем, чем считаю нужным. — Мари посмотрела Лиде в глаза долго. Та взяла её за руку.

— Конечно, девочка моя, конечно, — улыбнулась вымучено, но глаза оставались серьёзными. У Мари что-то защемило внутри: она должна была как-то ей помочь, да только совершенно не знала, как.

— Схожу сменю воду, отдыхай, я компрессы подготовлю. И раз ты не хочешь молока, принесу чая и свежего хлеба. Только проверю, как там Пашка, он, небось, замёрз в хлеву, с Фросей не расстанется. — Она накинула пальто, переобулась и вышла.

Вскоре зашёл Юра, остановился в дверях. Лидия покосилась на него, взгляд тяжёлый, но уже не враждебный, как в первые дни. Скорее изучающий.

— Пиши нашему Володе, — сказала она. — Пусть врача присылает. Или совет. Я тут не жилец, если лёгкие откажут.

— Совсем плохо? — прямо спросил он.

— Быстро… хуже. Очень быстро.

Юра промолчал. Потом кивнул.

Вышел в горницу, сел к столу, чиркнул спичкой, зажёг коптилку. Взял огрызок карандаша, лист, последний из припасённых.

«Володя. Лидия Петровна слегла. Похоже на воспаление. Нужен совет — что делать, пока не поздно. Или врач, если сможешь устроить. Сам не знаю, что с ней в деревне делают. Кровь пускают? Травы? Не нравится мне её кашель.

С деньгами туго. Берговский запас тает, а здесь ни работы, ни урожая. С домом надо что-то решать — сдавать или продавать. Подумай.

По дому за Нарвской пиши всё, что узнаешь.

Как Сергей? Есть ли хоть какие-то вести по Петру? Он бы написал, но если что-то знаешь, даже немного, я буду рад.

Надеюсь, у тебя всё хорошо, особенно с девушкой. Хочется верить, что жизнь может наладиться даже после всего, через что мы прошли. Если решил, не тяни.

Пашка снова ждёт книгу «из большой библиотеки». Пришли ещё какую-нибудь, он будет рад.

По хозяйству вхожу понемногу. С Михалычем договорился, буду в столярке работать за помощь ему. Соседке помогаю с бумагами, там родственники дом отнять хотят. Удивительно: везде одно и то же, только без выстрелов.

Мари почти не рисует, всё при Лиде. Павел растёт. Вчера спросил, будут ли у нас свои куры. Обещал, что будут. Теперь надо покупать, чтоб не соврать.

Буду в городе, отправлю письмо, а о Лиде дам телеграмму. Постараюсь найти врача, но сюда вряд ли поедут, а в деревне врача нет. Я так понял, она понимает, что вылечить её здесь некому и нечем.

Кашель хрипящий, иногда дышит словно со свистом, горячка спала, сильного жара уже нет, но кашель всё сильнее. Она просила тебе написать.

Удивляюсь, как они тут выживали. Одна, с ребёнком, в такую зиму. Страшно подумать.

Жду вестей. Ю.»

Он запечатал письмо, сунул за пазуху. Завтра Лена отвезёт на станцию или сам из города отправит.

Лена пришла, когда уже совсем стемнело. Прижимала к груди узелок с бумагами, оглядывалась на пороге, будто за ней гнались.

— Проходи. — Мари отступила, пропуская её в избу. — Раздевайся. Чай будешь?

— Да какой чай! — Лена мяла в руках платок, но разулась и прошла к столу. — Стыдно мне, Юрий Александрович, беспокоить вас. Сами вон с больной маетесь...

— Садитесь. — Юра отодвинул табурет, придвинул коптилку ближе. — Показывайте, что там.

Лена развязала узелок, выложила на стол бумаги, мятые, засаленные, некоторые будто жёваные. Юра разбирал их осторожно, расправлял, вчитывался. Мари присела рядом, сперва просто смотрела, потом тоже потянулась к одному листу.

— Это что? — спросила тихо.

— Расписка, — Юра хмыкнул. — Ты посмотри, какая занятная. «Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь передать во владение...» А подпись неразборчиво. Ты тут что подписывала, Лена?

— Так я ж неграмотная, — Лена всхлипнула. — Племянник принёс, сказал, что бумага на дрова, чтоб запасные получить. Я и поставила крестик, где он ткнул...

Юра покачал головой, отложил расписку. Взял следующую бумагу.

— А это прошение в волостной совет. Тут уже рукой племянника писано: «Прошу закрепить за мной жилплощадь, как за единственным наследником, по причине недееспособности тётки...»

— Какой недееспособности? — Лена побелела. — Я что, недееспособная? Я работаю, я и корову дою, и огород...

— Значит, доказать надо. — Юра посмотрел на неё внимательно. — Свидетели есть? Кто подтвердит, что вы в своём уме и домом управляете?

Лена задумалась, перебирая пальцами край платка.

— Ну, Михалыч... Соседка Агафья... Попова Матрёна... Они ж знают.

Мари вдруг подала голос:

— А племянник этот — он где прописан? В вашем доме?

— Нет, — Лена мотнула головой. — Он в городе жил, приезжал только. А теперь, говорит, вернусь, буду хозяйство поднимать...

— Так у него и своего жилья нет? — уточнила Мари.

— Нету. Он у матери жил, а мать померла...

Юра и Мари переглянулись.

— Это хорошо, — сказал он. — Это очень хорошо. Значит, ему нужна не столько ваша жилплощадь, сколько прописка. Без неё он никто.

Лена смотрела непонимающе.

— Я объясню. — Юра подвинул бумаги. — Смотрите. Они пытаются взять вас двумя путями: через суд — доказать, что вы недееспособны и не можете владеть имуществом, и через совет прописать его к вам как родственника. Но если мы докажем, что вы дееспособны, а он — человек без определённого места жительства, который пытается воспользоваться вашей доверчивостью...

— Он не просто пытается, — неожиданно вставила Мари. — Лена, а вы говорили, что он уже приезжал и что-то забирал из дома?

Лена кивнула, глаза снова наполнились слезами:

— Самовар забрал, отцовский. Сказал, на сохранение. И швейную машинку, «Зингер», я на ней всю жизнь шила...

— Забирал при свидетелях? — спросила Мари.

— При Михалыче. Он как раз мимо шёл, видел. Ещё спросил, мол, что это Савелий тащит, а я сказала — на время...

Юра смотрел на Мари с новым интересом. Она вела разговор будто сама собой, цеплялась за детали, которые он упустил.

— Значит, так, — подвёл он итог. — Завтра я схожу к Михалычу, поговорю. Если он подтвердит про самовар и машинку, то это уже состав. Недееспособный человек не отдаёт вещи, он их теряет или за них не держится. А вы держались, Лена. Значит, дееспособная.

— Так я на этой машинке половине деревни платья пошила!

Он помолчал, собирая бумаги в стопку.

— В совет я напишу бумагу от вашего имени. Свидетельские показания соберём. И ещё надо, чтобы вы при людях сказали племяннику, что ничего ему не дарите и не прописываете. Пусть слышат.

Лена дёрнула плечом, будто от холода, хотя в избе было жарко от печи.

— Не все. Есть и хорошие люди, и совестливые. Да только мало их. Остальные сперва на свою беду оглянутся, а уж потом на чужую.

Юра кивнул.

— Значит, не все. Мы с Марьей Сергеевной у вас уже есть. Осталось ещё хотя бы пару человек, кто скажет правду. Есть кто?

Лена торопливо закивала.

— Староста. И Михалыч. Они подтвердят. Михалыч всё видел, а староста меня с детства знает, он не даст соврать.

— Этого уже достаточно, — сказал он. — Значит, будем отбиваться.

Лена снова закивала, и видно было, как она обрадовалась. Будто от одних этих слов у неё под ногами снова появилась твёрдая земля. Потом перевела взгляд на Мари:

— И вы, Марья Сергеевна, спасибо... Я и не знала, что вы такая памятливая.

Мари смутилась, опустила глаза.

— Я просто слушала, — сказала тихо. — У нас в деревне так: кто слушает, тот и запоминает. Пригодится.

Когда Лена ушла, рассыпаясь в благодарностях, Юра долго сидел молча. Потом повернулся к Мари:

— Ты заметила? Про прописку. Я бы упустил.

Она пожала плечом:

— Брата наслушалась, когда он учился.

Юра улыбнулся:

— Значит, не в Володе дело, а в привычке замечать и думать.

Она усмехнулась:

— До того, как стать хирургом, он всё равно был братом. Мы с ним ещё детьми в прятки играли: он всегда прятался так, что я по полчаса его искала. Я тогда и научилась замечать детали. Где трава примята, где ветка сломана...

Юра смотрел на неё и вдруг увидел ту девочку, которая ждала без обещаний. Которая умела слушать, запоминать, искать.

— Пригодилось, — сказал он.

Она кивнула:

— Пригодилось.

В избе было тихо. За стеной кашлянула во сне Лидия. Где-то за печкой возился сверчок, единственный звук, кроме ветра.

— Знаешь, — сказал Юра негромко, — я думал, что юристом стать — это про бумаги. Про то, как слова складывать, чтобы судьи поверили. А тут... — Он кивнул на дверь, за которую вышла Лена. — Тут про людей. И без тебя бы не справился.

Мари ничего не ответила. Только посмотрела на него долгим взглядом и отвернулась к печи, чтобы помешать угли. Но он видел: она улыбалась.

Утром Юра пошёл к Михалычу помочь с дровами, пока в город не собрался. Работали молча, только топоры стучали да снег скрипел под ногами. Михалыч был мужик немногословный, но справедливый. За два месяца привык к Юре, перестал коситься.

— В город сегодня? — спросил Михалыч, раскуривая цигарку.

— Надо. Купить кое-что. — Юра воткнул топор в чурбак. — И для Лиды Петровны лекарство спросить. Совсем плоха.

Михалыч покивал, затянулся.

— Ты зайди потом в столярку, — сказал он. — Посмотри, что там. Верстак крепкий, инструмент есть. Мне одному не управиться, а ты вон руки имеешь. Павлу вон кораблик починил, малец ходил, хвастался мне.

Юра усмехнулся краем рта.

— Зайду, — пообещал. — Если завтра управлюсь.

В город Юра ездил на попутной подводе. Мужик из соседней деревни в уезд за солью и керосином собрался, подбросил за полтину. Дорога заняла несколько часов: снег, ветер, лошадь шла тяжело.

Доехав, он в первую очередь завернул в аптеку. Аптекарь, тощий старик в пенсне, выслушал про кашель, хрипы, слабость, покачал головой:

— Похоже на воспаление. Без доктора тут сложно. Но вот микстура от кашля, вот травы сборные. Сбор грудной, заваривать и пить горячим. И горчичники. Если жар сильный, то делать уксусные компрессы на грудь и спину.

Юра купил всё, что посоветовал аптекарь, заодно прихватил йоду и бинтов, в хозяйстве пригодится.

— Подскажите, а есть ли врач, который бы взялся доехать до деревни? Может, подскажете, к кому можно обратиться?

— Врачей мало даже в городе, найти того, кто поедет в деревню, будет сложно. Зайдите в городскую больницу, оставьте заявку, а лучше скажите, что хорошо заплатите, может, кто и решится. Но тем же днём вряд ли кто согласится, это точно несколько дней на поиски.

Ситуация не радовала, остаться на несколько дней Юра не мог. Поэтому Юра сразу поспешил на телеграф. «Лидия слегла с воспалением, резкий кашель. Нужен врач, здесь нет». На почтамте купил несколько конвертов, отправил письмо, написанное накануне.

В больнице у него приняли заявку, правда, пришлось показать мандат.

— Так у вас здесь прописано третье лицо — медицинский работник. — В окошке женщина прищурилась, глядя на худого мужчину в потёртой одежде.

— Как раз она и заболела. Сильно. В Михайловке врачей нет, как и в соседней деревне. Дома всегда кто-то есть, к пустому порогу не приедете. Разве что успеть, пока есть сама больная. В Петроград я телеграфировал, но ждать долго. — Взгляд Юры стал тяжёлым и сверлящим. Женщина подобралась, кивнула. Мандат и Петроград подействовали на неё особенным образом.

— Мы организуем, но в зиму сейчас много заявок, а врачей мало. Я покажу главврачу, объясню ситуацию.

Её взгляд упал на грудь Юры, в тот район, где за пазухой он спрятал мандат.

— Врачу передайте, рублём не обидим, помощь быстро нужна. — Юра положил на окошко один из конвертов, что купил на телеграфе. — Это вам.

— Я поняла вас, скоро пересменок, вот я и схожу. — Ответ прозвучал уже по-человечески и открыто; конвертик с купюрой внутри она быстро спрятала себе в форменный халат.

— Во сколько подойти? Надо понять, ждать врача или уезжать в Михайловку. — Юра выжидающе смотрел. Женщина вздохнула.

— Подойдите через час с половиной, я попробую договориться, дождусь вас у центрального входа.

— Спасибо за помощь, она нам действительно очень нужна.

Женщина немного стушевалась, но кивнула, потом посмотрела на часы в приёмном, словно прикидывая время, чтобы успеть. Юра понял, что не зря приготовил конверт. «Кнут и пряник вместе идут», — говорил атаман. Слава богу, подумал Юра, у меня есть и то, и другое. И даже это не гарантировало результата.

После больницы Юра нашёл ближайший базар. Времени оставалось дотемна не так уж много. Кур долго выбирал: чтобы не старые, но и не слишком мелкие. Торговался, как учила Мари, и в итоге ушёл с двумя несушками в мешке, которые возмущённо квохтали всю дорогу. Благо, корм для кур в деревне имелся, покупать его не требовалось. На первое время немного выменять у Лены, а там уже разберёмся.

Ещё купил бумаги для рисования, целую стопку, плотной, хорошей. И Павлу взял леденцов: петушков на палочке. Спрятал в карман, чтобы мальчишка раньше времени не нашёл.

Вернулся к больнице уже затемно, замёрзший, злой от усталости, одна из несушек с холода квохтала, не замолкая. А ведь ещё в обратный путь нужно было найти извоз. Это к вокзалу идти, в ночь денег возьмут много, очень много. Или оставаться на постоялом дворе, прямо вместе с купленной птицей.

— Юрий… — Женщина была одета в длинное серое пальто, она явно растерялась, потому что отчества она не запомнила. Рядом с ней стоял небольшого роста мужчина, полный, молодой, но уже с залысинами. Лицо казалось несколько детским. — Это Валентин Георгиевич, терапевт. Переговорите о пациентке и поездке. Сейчас срочных заявок на разъездные на неделю вперёд, а Валентин добрая душа, может, сговоритесь.

Женщина, не дожидаясь ответа, засеменила по тротуару от выхода по улице вперёд. С неба посыпались хлопья снега.

— Юрий.

— Валентин. Рассказывайте, что случилось.

Юра рассказал о кашле, жаре, свистящем дыхании.

— Слушать надо. И травами не отделаться, скорее всего. Ей бы в больницу, если пневмококк, определить тип, чтоб знать, какой сывороткой лечить.

— Средства на больницу найдутся. Но сейчас я не смогу её перевезти. Взял у аптекаря микстуру от кашля, горчичники, уксус, грудной сбор.

— Юрий, мне нужны деньги, как вы уже поняли, но… — Валентин пожал плечами. — Мой визит ничего не изменит. Вашей больной нужен уход: следить, чтоб не мёрзла, компрессы, питьё, проветривать. Как холода сойдут, привозите в больницу. Только там возможно серьёзное лечение. Остальное вы уже купили. Кончится, тогда купите снова, улучшения могут быть небыстрыми, но отменять лечение нельзя.

— Могу обратиться к вам за консультацией?

— Конечно. — Юра полез за пазуху, но Валентин остановил его: — А это ни к чему. Лучше вот что… Девушку мою по распределению в волость отправили, мать здесь больная остаётся, а с жильём неясно. Если б понять заранее, дадут ли комнату…

— С жильём вопрос? — переспросил Юра.

— Именно. Аня просила, но говорят, на месте решать. Накопить бы надо, а сейчас сложно.

— Валентин, по заявке всё равно врача направят. Приезжай ты, обсудим. Можно официальный запрос составить, гарантию запросить. Врачи, как я сегодня понял, дефицит. Договориться реально.

— А вы занимаетесь такими вопросами?

— Нет, — Юра усмехнулся. — Но до войны юридическое получил. Иногда приходится с бумагами иметь дело. Так что приезжай, составим запрос.

Курица снова подала голос, Юра прижал мешок под полами шинели плотнее, чтобы птица не замёрзла, и повернулся к доктору.

— Тогда я с собой возьму сборов дельных, распишу схему.

— Возьми с собой документы: по образованию, из кадров. Может, и выписку из домкома стоит попросить.

Валентин закивал, глаза у него загорелись.

— Спасибо! — Молодой доктор улыбался, и у Юры на душе посветлело, всё-таки этот врач ему по-человечески казался симпатичен.

— Ну, до встречи, Валентин.

— До встречи!

До вокзала Юра добирался долго, шинель так и норовила раскрыться, птицы стали меньше двигаться, и Юра стал переживать за сохранность несушек. Договориться с возницей оказалось непросто и, как и ожидалось, баснословно дорого. Хорошо, что нашёлся возница, который ехал в Митрофановку, и к утру должен был туда добраться. В крытой телеге было относительно тепло, Юре хотелось спать, но он опасался придавить птиц. От тепла, почувствовав спокойствие, они начали шевелиться и квохтать. Это немного отрезвляло и не давало провалиться в сон от монотонной езды.

Совершенно вымотанный дорогой, но с добычей, он вернулся ночью. Мари встретила его в сенях, Павел и Лида давно спали. Она приняла кур, покачала головой:

— Живые хоть?

— Живее всех живых. — Юра развязал мешок, оттуда высунулась наглая рыжая голова. — Вот эта — главная зачинщица. Всю дорогу орала, глаз не сомкнуть, сквозь мешок, через рубашку, всего расцарапали, активистки. Надеюсь, яиц будет столько же, сколько квохтанья.

Мари довольно фыркнула, унося кур в хлев. А Юра прошёл в избу, скинул шинель, достал из-за пазухи свёрток:

— Это тебе.

Она развернула — бумага. Хорошая, плотная, для рисования. Подняла глаза:

— Откуда...

— Обещал ведь, — буркнул Юра, отворачиваясь к печи греться. — Павлу тоже есть. Потом отдам. А там, в планшете, лекарства.

Мари долго смотрела на бумагу. Потом сказала тихо:

— Спасибо.

И это слово значило больше, чем все остальные.

— Доктор на неделе приедет. Я с одним поговорил, в городской больнице. Лиду туда надо, дома мало что сделать. Но он приедет, послушает, сборов хороших привезёт, расскажет, как давать. А пока что вот эти. Если жар — уксусные компрессы, обтирать. Горчичники, сбор заваривать, пить как можно чаще, следить, чтоб не мёрзла, ела. Пока так. Володе телеграмму отправил, разберёмся. Завтра пойду к Михалычу, надо перегородку сделать, чтоб печь в две комнаты, посоветуюсь с ним.

— Ты есть будешь? Кашу? — Юра только с её вопросом понял, насколько он был голодный, за всей суетой он не ел весь день. — Сейчас сообразим, сало есть, сыра немного, я достану, а ты подкинь пока дров немного в печь, потихоньку. Лида засыпает трудно, кашель бьёт, она только недавно успокоилась.

Они сидели вдвоём: Мари у керосинки что-то рисовала карандашом, Юра ел и смотрел на неё.

— Не спится? — спросил Юра.

— Я хотела дождаться новостей, а сейчас уже и ложиться не хочется, — пожала она плечами. — Может, сбор заварить, чтоб настоялся?

— Валентин, доктор, сказал давать горячим. Не говорил настаивать, посмотри в планшете, там со сбором бумага есть, должно быть написано.

Она открыла планшет, достала пакет и прикреплённую верёвкой бумагу, вчитываясь. Юра молча взял тарелку с ложкой, пошёл поставить воду. Взял шаль, накинул ей на плечи.

— Не сиди долго, рано разбудят.

— Спокойной ночи, Юр. — В её взгляде было что-то новое, непонятное, но, засыпая, Юра улыбался, потому что этот взгляд напоминал ему ту Мари, которую он знал раньше.

Наутро Юра ушёл к Михалычу. Сначала домололи дрова, потом Михалыч повёл его в столярку — старый сарай в глубине двора, где пахло стружкой, деревом и ещё чем-то тёплым, мастеровым.

— Смотри. — Михалыч распахнул дверь. — Верстак вон, рубанки, стамески. Пилы есть. Я тут редко теперь, спина не даёт, возраст. А ты, ежели хочешь, пользуйся. За помощь по хозяйству, считай, договорились.

Юра прошёлся, потрогал верстак. Он был крепкий, дубовый, не шатался. Инструмент был старый, но ухоженный, и руки сами потянулись проверить остроту, прикинуть вес.

— Добро, — сказал он. — Спасибо, Михалыч.

— Не за что. — Мужик махнул рукой. — Работай. Я рад, что инструмент в дело идёт.

Весь день Юра провёл в столярке. Сначала прибирался, точил стамески, налаживал верстак. Потом примерился к доскам, что Михалыч разрешил взять, и к вечеру сколотил Павлу новые салазки. Простые, но крепкие, с полозьями, чтобы с горки кататься.

Вышел уже в темноте. На небе высыпали звёзды, крупные, холодные. Мороз крепчал. В избе горел огонёк. Мари не спала, ждала. И от этого вдруг стало так тепло, что даже ветер не казался страшным.

Вечером, когда Павла уложили и Лидия задремала после горчичников, Мари вышла к столу. Села, пододвинула к себе коптилку. Достала из-под лавки папку, ту самую, с рисунками.

Юра сидел рядом, чинил упряжь при свете, искоса поглядывал. Мари перебирала листы — старые, довоенные, и новые, деревенские. Задержалась на одном. Долго смотрела, потом протянула ему.

— Это я вчера, — сказала негромко. — Пока Лида спала.

Юра взял лист, поднёс ближе к огню.

Телега у забора. В ней двое мужчин с тюками: один высокий, в шинели поверх фуфайки, другой чуть пониже, в будёновке, но узнаваемый — Володя. А на облучке, смешно задрав голову, сидела коза. Та самая, с рыжим пятном. Фрося.

Он смотрел и молчал. Рисунок был быстрый, угольный, но живой: он почти слышал скрип телеги, фырканье козы, голоса. У Павла в альбоме тоже был рисунок: мама, я и коза. Только там коза была другая. Марфа, старая, которую осенью пустили на мясо.

— Даже не знаю, — сказала Мари, глядя куда-то в сторону, на тени от коптилки, — почему рука стала рисовать именно то, как вы с рынка с Фросей приехали.

Юра поднял глаза. Она не смотрела на него, разглядывала свои пальцы, теребила край платка. Но он понял. Так же, как понял тогда Павла и его рисунок.

— Художники, — сказал он осторожно, — они вообще... козлиную натуру любят. Говорят, благодарная тема.

Мари фыркнула, коротко, неожиданно для себя самой. Потом прикрыла рот ладонью, но глаза уже смеялись, хоть и сдержанно, по-зимнему.

— Козлиную натуру, — повторила она. — Скажете тоже.

— А что? — Юра пожал плечом, пряча улыбку. — Сидит, не шевелится, рогами не бодается. Модель идеальная. Правда, жуёт всё время и всё подряд.

Она покачала головой, улыбаясь уже открыто, но рисунок забрала бережно, посмотрела на него ещё раз, прежде чем спрятать в папку.

Улыбка погасла быстро. Мари вздохнула, глянула в сторону печи, откуда всё ещё доносился тяжёлый, с хрипами, Лидин сон.

— С ней совсем плохо, — тихо сказала она. — Я таких кашлей не слышала. Даже когда Павел болел два года назад, то не так.

Юра отложил упряжь.

— Завтра ещё к Михалычу зайду, — сказал он. — Надо тепло на две комнаты развести. Он по стройке, по дереву специалист. Может, подскажет, как с этим одному управиться.

Мари кивнула.

— Спасибо, — сказала просто.

Юра помолчал, потом добавил:

— Я Володе написал. Пусть в Петрограде узнает, у своих врачей. Может, и приехать кому можно будет.

Мари подняла на него глаза. В них была усталость, благодарность и ещё что-то, доверие, кажется.

— С ним легче, — сказала она. — С Володей.

— Без него бы я вас не нашёл, — поправил Юра.

Она посмотрела на него долго, потом опустила глаза. За окном завывал ветер. В избе было тихо, только потрескивала печь да дышал во сне Павел. И это было почти счастье. Почти.

На следующее утро Юра вернулся в столярку. Салазки вышли на славу, лёгкие, крепкие, полозья он натёр салом, чтобы лучше скользили. Павел, когда увидел их, сначала замер, потом подбежал, погладил дерево, заглянул в глаза:

— Это мне?

— Тебе.

Мальчик прижал салазки к себе, уткнулся лицом в дерево и долго стоял так, не двигаясь. Юра отвернулся, зачем-то принялся перекладывать инструмент.

Вечером он сидел на завалинке. Курил Юра редко, только когда совсем невмоготу. Мари вышла, села рядом. Молчали.

— Спасибо за салазки, — сказала она наконец. — Он счастлив.

Юра кивнул.

— Он хороший малый, — сказал он словами Михалыча.

Мари усмехнулась.

— Весь в тебя.

Юра поперхнулся дымом, закашлялся. Она смотрела прямо перед собой, но краешком рта улыбалась.

— Ты чего?

— Ничего. — Она встала, отряхнула юбку. — Пошли ужинать. Замёрзнешь тут.

Она ушла в избу, а он остался сидеть, глядя на звёзды. И внутри было тепло, несмотря на мороз.