53. Срыв

Через четыре дня после поездки в город Лена принесла телеграмму. Длинную — видно, Володя не поскупился на слова. Юра расписался в книге, протянул женщине несколько монет, развернул при ней же: было не до церемоний.

«Оля выехала. В дом за Нарвской пустили. Квартирант говорит, Александр велел студию сохранить „для какой-то девочки“. В кабинете полно непонятных записей. Подробности письмом. Володя»

Юра перечитал два раза. Слова о студии застряли где-то под рёбрами колючкой, вопросом, который некогда сейчас разматывать. Александр велел сохранить студию для Мари. Тот самый Александр. Человек, который... И ещё эти записи. Непонятные. Отец вообще редко что писал от руки, только распоряжения да цифры.

Он мотнул головой, сунул телеграмму в карман.

— Ольга едет, — сказал он Мари коротко. — Володина невеста, она врач. Помощь близко.

Мари кивнула. В глазах мелькнуло облегчение — и сразу спряталось за обычной сдержанностью.

— Хорошо, — только и сказала. — Лиде на самом деле нужен доктор.

Юра вышел во двор: нужно было проверить, как там Фрося, заодно дров подбросить в сени. Мысли о телеграмме он затолкал поглубже. Потом разберётся. Сейчас главное — Лида, Мари, Павел.

А через час Павел вышел к забору с книгой.

Солнце уже не грело, только золотило снег на дороге. Павел сидел на корточках у забора, отделяющего Настин двор от улицы. Рядом, на перевёрнутом ведре, устроилась Настя. Он раскрыл книгу у неё на коленях, придерживая ладошкой, чтобы ветер не перелистывал страницы.

— А здесь корабль. — Павел ткнул пальцем в картинку. — Это пираты. Они клад ищут.

— Ух ты, какой, — протянула Настя, подтягиваясь ближе, разглядывая зарисовку на странице и почти касаясь носом бумаги.

— А прочитай! — попросила она. — Ну хоть немножечко. Я знаю, что ты умеешь.

Павел улыбнулся. С напускной важностью откашлялся, пытался стать серьёзным, как делал Юра, когда собирался сказать что-то значительное. Потом повёл пальцем по строчкам:

— «Ста-рый пи-рат...» — Он наморщил лоб, силясь разобрать следующее слово. — «с се-ды-ми...»

— С седыми косичками? — хихикнула Настя.

— С седыми волосами! — Павел толкнул её плечом, но не удержал серьёзного лица, сам уже улыбался.

Из-за поворота, от дома Кузьмичей, показались трое. Шли не спеша, вразвалочку, покрикивали. Племянники Кузьмичей, сыновья их сёстры, что жила через два двора.

Савка, тот, что в картузе не по размеру, сбитом набекрень. Петька пониже, но коренастый, с кулаками-кувалдами. И Митька, мелкий, вертелся под ногами.

Савка заметил книгу первым. Обернулся к своим, кивнул, и они свернули с дороги, прямо через сугроб, к забору.

— О, глядите. — Савка оскалился, подходя вплотную к штакетнику. — Барчук грамоту разложил.

Павел замер. Настя вжалась в забор.

— А ну, покажи, чего там. — Петька перелез через забор в два счёта, вырвал книгу прямо из Павловых рук. Листы жалобно хрустнули.

— Отдай! — Павел вскочил, бросился, но Савка перехватил его за ворот, дёрнул на себя. Павел полетел лицом в снег.

Настя взвизгнула, бросилась на Савку с кулаками. Он только засмеялся, отпихнул её легко, как щенка.

Павел попытался встать, опёрся на здоровую руку, но Петька снова толкнул его, сильно, в плечо. Павел мотнулся в сторону забора, выставил правую руку, чтобы не упасть лицом в штакетник, и рука провалилась между деревяшками. Тело по инерции пошло вниз, и сверху, наваливаясь, Петька добавил свой вес.

Хрустнуло громко, сухо, как ломают сучья для костра.

Павел закричать не успел. Только воздух вышибло, и он осел на снег, глядя на свою руку, которая застряла между досок и висела теперь как-то не так. Не сгибалась там, где должна была сгибаться. Кисть ещё держалась, но выше, посередине, там, где под кожей кость должна была идти ровно, обозначилась нехорошая, неестественная горбинка.

— Рука... — выдохнул он наконец. Голос сел, стал тихим, чужим. — Больно...

Петька слез с него, отряхнул колени. Заглянул через забор, увидел, как висит рука, и на секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Но тут же усмехнулся, пряча его:

— Во, грамотеи. Писать теперь нечем будет.

Савка тем временем поднял книгу, разглядел разворот, потом старательно, с удовольствием, провёл грязным пальцем по картинке. Размазал корабль.

— А школа всё равно сгорела, — сказал Петька уже увереннее, косясь на Павла. — Не учиться вам, барам.

Павел выдернул руку из забора. Медленно, осторожно, но сам. Встал, держась здоровой за штакетник. Правую не опускал, прижимал локтем к боку, и видно было: даже так, даже не двигая ей, Павел чувствовал, как каждое движение отдаётся болью, прошивает насквозь. Но он только зубы сцепил. Снег налип на щёку, на губы.

Секунду стоял, тяжело дыша. Глаза, злые, мокрые, но не плачущие. Глянул на свою руку, на Петьку, на книгу в грязи и вдруг, неожиданно для всех, рванул вперёд. Ударил обидчика в бок левой, здоровой. Со всей силы.

Тот охнул, отшатнулся.

— Ах ты! — сквозь слёзы бросила Настя и побежала, не оглядываясь, прямо через сугробы, к дому Ершовых.

— Дядя Юра! — закричала она ещё издали, подбегая к дому. — Дядя Юра! Там! — распахнула калитку, обернулась, ткнула рукой в сторону улицы, запыхавшись, хватая ртом воздух. — Там, у нашего забора! Пашку бьют! Туда!

Юра выскочил со двора и понёсся по дороге, как мог.

Не выходило быстро. Старая рана отозвалась сразу, от копчика вверх, горячо и остро. Он сцепил зубы, чтобы рывком добежать как можно скорее. Лишь бы ничего страшного не случилось. Эта мысль мантрой билась вместе с болью, комом застряв где-то в горле.

Но их дом стоял на выносе, от соседей отдельно, и до Настиного забора было далеко. Слишком далеко.

Настя бежала впереди, спотыкаясь в снегу, загребая валенками. Она вернулась с подмогой, вместе с Юрой.

Из калитки через дом от Лениной избы вышел мужик.

Вышел, не спеша. Фуфайка нараспашку, в руке топор. Видно, колол дрова, услышал шум. Походка твёрдая, хоть и «навеселе». Остановился, окинул взглядом кучу малу.

Всё, что происходило там, у Настиного забора, Юра видел урывками, не успевая, задыхаясь, на бегу.

Вот Павел стоит прижатый. Петька держит. Савка нависает. Митька бьёт по ногам. Павел вырывается, а рука висит, и видно даже издалека — сломана. Лицо в грязи. Из носа — тёмное потекло по подбородку.

— Дядя Василий! — Настин голос разрезал тишину. — Дядя Василий, это Савка первый начал! Они книжку отняли, Павла повалили, он только защищался! Они сами к нам пристали, мы у нашего дома были, а не у ваших!

Василий даже не повернулся к ней. Смотрел на Павла.

Павел перехватил этот взгляд и вдруг заговорил. Громко, чётко, как выученный урок, пока его держали:

— Мама сказала: вы к нам не ходите, и мы к вам не ходим. Я к вашему дому не подхожу. Зачем ваши лезут?

Василий криво усмехнулся:

— А твоя мама много чего сказала. Мне, например, сказала: «Уйди, Василий, не позорься». — Усмешка вышла злой. — А чего это она решила, что ей можно выбирать? Барского, вишь, корню, ей простые мужики не по чину?

Юра услышал это, добегая. И вдруг всё сложилось.

Клинья подбивал.

Вот оно. Вот почему Василий зол. Вот почему смотрит на Павла так, будто мальчишка в чём-то виноват. И теперь этот Василий стоит, с топором в руке, и объясняет: она не имела права отказывать.

Мальчишки, почуяв поддержку, ослабили хватку, но не отпустили. Стояли, ждали, что скажет отец.

Юра подлетел наконец. Грудь ходила ходуном, пот заливал глаза, в спине горело, но он выровнял дыхание, и голос лёг ровный, ледяной:

— Забери своих. — Кивнул на Петьку, что всё ещё держал Павла. — Руки убрали. Оба. Потом разберёмся.

Петька медлил, глянул на отца.

Василий сплюнул под ноги лениво, не торопясь:

— А чего разбираться? Мои уже разобрались. Барчук получил своё. И матери его не мешало бы...

Юра молча вошёл в кучу. Одно движение, и Петька отлетел к забору; второе, и Савка кубарем покатился в канаву. Митька шарахнулся сам.

Юра подхватил Павла, поставил на ноги, заслонил собой. И только тогда повернулся к Василию, шагнув к нему ближе. Тот стоял с топором в руке, не отступал, но не замахивался, просто держал. Смотрел с вызовом, но не нападал.

Юра остановился, смотря прямо в злые глаза.

— А теперь договори, что матери его не мешало бы.

— Посговорчивее быть, чтобы не нюнь плодить, что пальцем перешибёшь. Наукой бу...— Договорить он не успел. Юра повалил Василия молниеносно, автоматически.

Это была не ярость. Ярость он знал. Ярость была холодной, просчитанной; она приходила в бою и помогала выжить.

Это был провал. Мир схлопнулся. Он перестал видеть деревенского мужика, тулуп, топор, забор. Он видел окоп. Видел того, кто стрелял. Видел лица товарищей, которые упали рядом. Видел тех, кто не щадил, кто шёл по трупам, кто кричал «ура» и дорезал раненых.

Угроза. Уничтожить.

Он ударил первым, не как офицер, не рассчитано. Как зверь. Василий не ожидал, упал навзничь. Топор отлетел в сугроб. Юра сверху. Коленом на грудь. Пара ударов — и снова раздался хруст. Челюсть, нос — всё залито кровью. Противник дезориентирован. Руки на горло. Пальцы сжались сами, помнили, знали, сколько надо. Он не слышал ничего, не видел ничего, кроме врага.

Ни криков мальчишек.

Ни Настиного визга.

Ни Павла, который застыл, открыв рот.

Ни даже Мари, которая выбежала из дома и теперь мчалась по дороге.

Он бил правой — в голову. Раз, другой. Кровь хлестала на снег, заливала разбитое лицо Василия. Тот хрипел, пытался сбросить его, но Юра был сильнее. Он давил коленом, левой держал за горло, правой бил снова и снова.

Лицо Василия синело. Глаза вылезали из орбит.

Ещё секунда — и всё.

— Юра! — Это Мари. Кричала где-то далеко.

Хватка ослабла на миллиметр. Василий хрипел, судорожно хватал ртом вновь поступающий воздух. Юра не мог отпустить. Руки жили своей жизнью.

И тут толчок в плечо. Слабый, детский, здоровой рукой. Паша.

— Ты же обещал!

Юру словно ударило током.

Он резко встал, словно его подбросило невидимой силой, не понимая, как оказался наверху, как вообще здесь оказался. Огляделся и не видел. Смотрел на Мари, на Павла, на забрызганный кровью снег, на синюшную, страшную рожу Василия, который уже не хрипел, а только всхлипывал, ловя воздух, — и не узнавал ничего.

Руки висели плетьми. Пальцы свело судорогой, белые в чужой крови, словно в перчатках, которые нужно, но невозможно снять.

— Дядя Юра? — Голос Павла дрогнул.

Юра сфокусировал взгляд, глаза нашли мальчика. Он долго смотрел ему в глаза, казалось, отведёт взгляд и вновь связь с миром потеряется. Молчал долго. Потом кивнул. Один раз. Еле заметно.

«Я слышу тебя, я здесь. Кажется».

Подоспели Фёдор с Таисией, женой Васи, когда всё уже кончилось. Она выскочила откуда-то со стороны огородов, растрёпанная, с ходу запричитала:

— Убивают! Василия моего убивают! Бандюги городские, сволочи... — Злые слёзы текли по щекам.

Увидела Мари и бросилась. Не посмотрела, что та говорит с Павлом, гладит по голове и смотрит на его руку. Не к мужу, не к детям, а к ней.

— Ты! — заорала, цепляясь пальцами за пустоту, пытаясь дотянуться до лица. — Это всё ты! Городская фифа, мало тебя учили?! Мужиков чужих отваживать — это ты умеешь, а за мужика своего ответить, так нет?! Из-за тебя всё, из-за такой!

Мари даже не отшатнулась. Стояла, смотрела на неё и в лице не дрогнуло. Только глаза стали тёмные, как вода в колодце.

Федька подошёл сзади. Перехватил сестру за локоть, резко, до хруста. Дёрнул назад, к себе.

— Заткнись, — сказал негромко.

Она дёрнулась, хотела вырваться, но он держал крепко. И вдруг осеклась, увидела, куда он смотрит.

Федька смотрел на Павла. На его руку, которую мальчик прижимал к груди. Предплечье распухло, под кожей уже наливалось тёмным, и лежала рука не так — чужой, неестественной линией.

Федька перевёл взгляд на Юру. Встретился с ним глазами. Секунду молчали.

Кузьмич не знал, что этот городской скажет завтра. Не знал, дёрнет ли за свои ниточки, пойдёт ли по инстанциям. Но знал одно: у пацана сломана рука. Их пацан. Их рука. И если дело примут всерьёз, то крайними будут они.

Он дёрнул Таисию сильнее.

— Иди ко мне в дом, — сказал уже жёстче. И добавил, ни к кому не обращаясь, в пустоту:

— Хватит на сегодня. Григория позови, Васе помочь.

Она всхлипнула, закрыла лицо руками и пошла к калитке, даже не оглядываясь на мужа в снегу, только плечи вздрагивали.

Федька постоял секунду. Посмотрел на Василия — тот перекатился набок, подтянул ноги, словно пытаясь закрыться, и тяжело дышал, топор валялся где-то в сугробе, истоптанном, забрызганном будто красной краской. На мальчишек своих, что жались к забору. На Павла — ещё раз, коротко, на руку.

Повернулся и пошёл за Григорием, чтоб дотащить Василия к сестре в дом.

Никто его не остановил.

Петька с Савкой всё ещё стояли у забора. Не уходили. Смотрели.

На Юру, как на зверя, которого лучше не дразнить, но от которого глаз не оторвать. Страшно и интересно. Таких только в кино в городе видели.

На Павла иначе. Тот стоял, прижимая сломанную руку, грязный, в крови, но не плакал, даже с мамой рядом. Держался. И это в мальчишеском мире значило больше, чем любые слова.

Митька, мелкий, высунулся из-за спин старших и вдруг сказал тихо, но отчётливо:

— А он ничего...

Петька цыкнул на него, но сам задержал взгляд на Павле ещё на секунду. И отвернулся первым. Повёл плечом, будто стряхивая что-то, и пошёл к дядьке помогать.

Юра стоял посреди дороги у Лениной калитки. Руки висели вдоль туловища, словно ватные. С них капало. И чужая кровь, Василия, и своя: он разбил костяшки о чужое лицо.

Паша так и не заплакал. Стоял, прижимая сломанную руку к себе, почти не слушал вопросов Мари и смотрел только на Юру. Во взгляде не было страха, был вопрос: всё, ты теперь уйдёшь?

Мари опустилась на корточки рядом с Пашей, осмотрела руку: кожа белая, отёк и синева, изгиб неестественный. Она была дочерью инженера и сестрой хирурга, и понимала, что перелом плохой.

— Паш, как моя мама вернётся с покупками, я тебе блинов принесу, хочешь? — Настя стояла, держа книгу в руках, ту самую, что отняли мальчишки и бросили потом на снег. — И книгу почищу, будет как новенькая.

— Пойдём, — сказала Мари. Но Паша не двигался с места, он смотрел на Юру и ждал, пока тот сделает шаг в направлении дома. Юра вдохнул и поплёлся к дому, не замечая ничего вокруг.

Когда подошли к крыльцу, Мари негромко позвала:

— Лидия Петровна! Лида! — В тишине двора даже такой оклик было слышно всем.

Из дома раздался кашель, шарканье, потом скрипнула дверь. Лидия Петровна вышла на крыльцо, держась за косяк. Лицо серое, под глазами тени, дыхание тяжёлое, но глаза уже осматривали руку Павла, и в них была не боль, а оценка.

Павел был бледный, спотыкался, и стало заметно, как его пошатывает. Мари подбежала поближе, хотела взять на руки, но он зашипел: любое движение было болезненным.

Невольно в голове у Юры проскочила мысль, что и на поле боя у взрослых мужиков не всегда хватает ни выдержки, ни желания терпеть боль. От этого обессилевшего мальчика, который стойко шёл до дома и чуть не свалился на землю, что-то внутри ныло.

— Несите в дом, — прохрипела Лида. — Воду греть, тряпки чистые надо. И лучины, ровные, тонкие, как для растопки. — Ты. — Она ткнула в Юру пальцем, — заходи давай, не стой, вправлять будешь.

Мари обернулась с непроизнесённым вопросом на губах, переводя взгляд с Лиды на Юру, перепачканного в крови и со странным взглядом.

— Офицер на войне такие переломы каждый день видел. Или ты хочешь до утра ждать, чтоб кость потом срослась криво? Вон отёк уже пошёл. Не стойте столбами!

Юра поднял голову и посмотрел на Лиду, потом на Павла. Мальчик стоял, привалившись к Мари, с усилием, прижимал руку к себе и молчал. Только губы закусил добела.

— Могу, — выдавил Юра чужим, севшим голосом. — Но руки... в крови.

— Так вымой! — бросила Лида и зашлась кашлем. Её силы, как и Павла, давно кончились.

Сначала вода в тазу была красной, потом розовой, потом стала чистой.

Павла усадили на лавку, Лида держала его за плечи. Мальчик молчал, только дышал часто-часто, как собака после бега.

Юра сел на корточки перед Пашей, заглянул в глаза.

— Больно будет, — сказал он тихо. — Очень. Ты как тогда, с корабликом. Помнишь? Я починил. И руку починю. Но ты должен сидеть смирно. Не дёргаться. Сможешь?

Павел кивнул. Глаза были мокрые, но смотрел он прямо.

— Смогу.

Юра взял его ручку. Его пальцы, только что отмытые от крови чужого человека, ложились на детскую кожу, ощупывали перелом. Павел вздрагивал, рефлекторные слёзы текли по щекам, но он молчал, терпел.

— Хорошо, — сказал Юра, будто сам себе. — Чистый перелом, лучевая кость. Смещение есть, но, кажется, небольшое. Сейчас вправим, потом зафиксируем.

Он посмотрел на Лидию:

— Лучины готовы?

Та кивнула, протянув тонкие ровные палочки и чистые полосы ткани. Юра повернулся к мальчику:

— Считай до трёх.

Павел открыл рот:

— Раз…

Юра дёрнул руку коротко, резко, точно. Хрустнуло. Слёзы со щёк закапали на колени, Паша со свистом выдохнул и зажмурился.

— Два, — прошептал. — Три…

Юра уже накладывал лучины, приматывал тканью. Его пальцы двигались быстро, привычно: сколько раз он делал так в полевых госпиталях, когда вокруг земля дрожала.

— Готово, — наконец сказал он. — Теперь не шевелить дня три-четыре, потом посмотрим.

Он поднял глаза и упёрся взглядом в Мари. Она стояла в дверях, вся бледная и смотрела на его руки. На те же руки, что полчаса назад душили человека, а теперь перевязали её сына. Они встретились взглядами и промолчали.

Лидия тяжело поднялась, опираясь на стену.

— Я спать. Если что, будите.

Она ушла, кашляя в платок. Юра поднялся и пошёл к двери, остановился рядом с Мари и сказал, чтобы Паша не слышал:

— Я пойду.

Она промолчала.

— На улицу. Посижу.

Мари смотрела на закрывшуюся за ним дверь, потом глянула на сына. На его перевязанную ручку, на то, как он клевал носом: боль и страх вымотали его, Павел уже засыпал сидя. Она подошла к нему, уложила, поправила аккуратно повязку, погладила по голове, наклонилась и прикоснулась лбом к его лбу. Павел пробормотал сквозь наседающий сон:

— Он не злой, мам… это Василий плохой... и... Сава с Петей… это они всё. А он пришёл и прогнал их и…

Мари гладила Пашу по голове, и он не договорил, провалившись в сон. А она сидела рядом, смотрела в окно: там, на завалинке темнел неподвижный силуэт. Юра сидел на морозе, без шапки, в одной гимнастёрке. Она встала, накинула шаль и вышла к нему.

Он замёрз, плечи ссутулились, руки на коленях лежали безвольными и чужими. Он не мог зайти в дом, до сих пор помня, как не принадлежал сам себе. Чувство, что всё зря, что он угроза, мина замедленного действия, жгло изнутри, а слова кончились. В звенящей тишине внутри не было мыслей, только горечь, которую невозможно передать словами.

Мари вышла. Села рядом. Молча.

Долго сидели.

Потом он сказал, не глядя, в пустоту:

— Я не могу так. Я их убью когда-нибудь. Всех.

Она молчала. Минуту. Две. Потом тихо:

— Тогда уезжай.

Он посмотрел на неё. В темноте не видно лица, только силуэт.

— Или оставайся — и учись.

Он молчал.

— Павел тебя остановил, — сказала она. — Он в тебя верит. Если уедешь, то докажешь, что он ошибся. Я смотрела, как ты вправлял перелом. Теми же руками, которые полчаса назад были в крови, а теперь нет. Руками можно делать разное. Понимаешь? Но если решишь уехать, ты всё равно должен ему объяснить. Почему так произошло, и что так нельзя.

Юра смотрел на свои руки. Вспоминал, как они сжимали чужое горло. Как не слушались, когда надо было отпустить.

Молчал долго. Потом кивнул. Один раз. Мари добавила:

— Он рассказал мне, как всё вышло. Поговори с ним, это важно. Если он будет считать, что возможна победа такой ценой, мы потеряем его.

— У меня нет слов, которые подойдут ребёнку. Как рассказать, почему...

— Как есть, Юр.

— Я буду учиться. Иначе всё… пустое…

Они сидели до утра. Не касаясь друг друга. Но рядом.

А над ними — зимние звёзды, холодные, равнодушные. И тишина, в которой можно было расслышать, как где-то далеко скрипит снег под шагами. Чьими — неизвестно.