Глава 10. Рыночные отношения

Давно потеплело, а в толкотне так и вовсе дышать было нечем. Но этот порыв ветра показался ледяным. Он мазнул по моим встрёпанным волосам, шаловливо дёрнул аккуратные локоны на висках Лиля и упорхнул трепать шеренги мелких флажков, перечёркивающих площадь на высоте окон вторых этажей. Лианы с набухшими бутонами цветов, что обвивали столбы по периметру рынка, потянулись к нему навстречу, но отдёрнули плети, испугавшись холода: эдак никогда не расцветёшь. Ветер проскакал по развешанным меж лавками ткачей полотнам, вприпрыжку пронёсся по кругу под многочисленными ногами, задевая подолы.

Одна из юбок, лёгкая, тончайшей работы, задралась выше колен, и девица с лошадиным лицом принялась неповоротливо охлопывать её, не прекращая трещать.

Лиль, до того державшийся чуть впереди спутницы и лишь равнодушно хмыкающий в те краткие мгновения, когда она умолкала, вдруг цапнул её за локоть и притянул к себе.

— О, а мы, вроде, где-то встречались! На-ка подержи, — Вис сунул тыкву мне, не проверяя, поймала ли, схватил подбородок Лиля и с любопытством покрутил из стороны в сторону. — Так… Нет, вот так! О, а вот так узнал!

Тщательно, но не эффективно замазанный синяк на левой скуле бывшего освежил воспоминания, но Лиль почему-то этому не обрадовался. Он вырвался и, закрываясь девицей, как щитом, поздоровался:

— Варна, вот кого не ожидал увидеть в людном месте! Я уж решил, ты горе заливаешь где-нибудь в дешёвой пивной…

— Ты Пузу скажи, что его едальня — дешёвая пивная, он тебе личико и с другой стороны подправит. Для симметрии, — я освободила руку с травмированным пальцем, но тыква оказалась удивительно тяжёлой, так что всё равно пришлось её придерживать. Хотя можно ещё на голову Лилю надеть. Хорошо бы смотрелось!

Позёр неосознанно коснулся щеки, с трудом подавив желание достать зеркальце и проверить, насколько плохо выглядят последствия встречи с моим златокудрым рыцарем.

Единственная, кто чувствовал себя уместно, — туповатая девица, висящая на Лиле подобно свадебной ленте с надписью «моё». Дочку конюха я в ней узнала без труда. Не помогли замаскироваться ни дорогущее, слишком обтягивающее платье, ни гнездо на голове, которое наверняка мастерица гордо именовала причёской.

— Ой, Лиличка, смотри, какие серёжечки! Гляди, гляди, как сверкают, ровно пятачок у нашей хрюшки! А я ж говорила, как они поутру в хлеву буянили? Ну так захожу я помои им выплеснуть…

Я поперхнулась проклятием и посмотрела на Лиля по-новому — соболезнующе. Трещотка не затыкалась и в упор не замечала, что случайным встречным не терпится поскорее расстаться. Но, стоило ей притормозить, набирая воздуха для новой тирады, а моему несостоявшемуся женишку украдкой перевести дух, как Вис не преминул ехидно вставить:

— Ах, какая вы красивая пара! Расскажите же, прелестная дева, историю вашей неземной любви! — он галантно поклонился и облобызал мозолистую ручку хозяйственной дочки конюха. Девица грубо загыгыкала и с готовностью выстрелила новой порцией болтовни. Лис угукал, якобы с интересом слушая, и провокационно комментировал: — Ах, а детки какие у вас красивые будут!

— Вы думаете? Вот и я Лилечке днями повторяю, нечего ждать! Меня того и гляди перестарком кликать станут — уже шестнадцать минуло! С детишками тянуть нельзя, времечко-то идёт-спешит…

— Вот-вот, — Вис нежно погладил прижатую к моему животу тыкву, — и я моей любе говорю, что пора бы уже детушек настрогать, а то мы же не вечны, да и кружку пива… м-м-м, чарку самогона…

— Воды, — сквозь зубы подсказала я.

— Точно, чарку воды! — обрадовался рыжий. — Чарку воды кто-то же должен принести в старости! Ну так а когда вы свадебку играете?

Я так сдавила тыквенные бока, что та опасно затрещала, грозя лопнуть, но даже это не помогло сдержать смешок.

— Как я за вас рад! Как рад! Самого на смех пробивает! — подхватил Вис, обнимая меня за плечи. — Нас же пригласите на празднование? Ты как, друг, — рыжий в притворном беспокойстве погладил Лиля по щеке, закончив движение снисходительным шлепком, — не держишь зла на меня? Ну подрались — помирились… Эка невидаль! Всякое бывает, сам понимаешь. Я ж из лучших побуждений!

— Надеялся ему мозги на место поставить? — уточнила я.

— Надеялся ему мозги на место поставить, — кивнул вор. — Ну так помогло же! Одумался вот, невесту взял! Да счастливую такую!

Счастье у девицы действительно пёрло из всех отверстий, только что юбку ветрами не поднимая. Да так, что грозило придушить крепко захваченного за горло «женишка». Лиль похрипывал, не способный вырваться из объятий осчастливленной суженой, а та, судя по всему, не планировала слезать с захваченной шеи в обозримом будущем.

— Да вы же первыми гостями будете, верно, Лиличка? Если бы Варна Лиличку не бросила, наши отношения так и остались бы в тайне! — томно изрекла она.

— Вообще-то это я её прогнал! — запунцовел бывший, но его слова в этой семье не котировались.

— Мы так вам будем рады!

Я иронично приподняла бровь, выразительно глядя на Лиля.

«Будете?» — выражал мой взгляд.

«Пошла ты!» — недвусмысленно расшифровывался его.

— Какая же красивая из неё выйдет невеста! — я склонила голову Вису на плечо. — Правда, милый?

— Конечно, любонька! Эй, друг, — рыжий прикрыл рот ладонью и понизил голос, но ровно настолько, чтобы девица прекрасно всё могла слышать. — А ты убранство невесте уже прикупил? Как можно, чтобы такая красивая женщина да без украшений!

Мы понимающе переглянулись и одновременно шагнули в разные стороны, как занавес, открывая дерюжку с фальшивыми цацками.

Едва-едва прокашлявшаяся торговка тут же почуяла потенциальную добычу и, схватив Лиля за грудки, притянула к прилавку.

— Туточки у нас каменья драгоценные! — принялась балаболить тётка. Она с некоторой опаской косилась на нас, но мы только согласно поддакивали и подпихивали крашеные «сапфиры» и мутные «топазы», так что редкие усики алчно зашевелились, а стоимость изделий взлетела до совсем уж неприличных высот.

— А вот это ожерелье как прекрасно! — я подала аляповатую штуковину, больше похожую на хомут, чем на драгоценность, но дочка конюха просияла и нацепила на шею и его тоже, начиная ощутимо крениться под тяжестью сбруи. — Но дорогое же наверняка? — показушно вздохнула, хлопая ресницами.

— Да что вы! Мелочь! — возрадовалась мошенница, но, уловив мой угрожающий тон, исправилась: — Для такой чудесной вещицы мелочь, разумеется. Но разве хороший муж станет жалеть денег на подарок любимой супруге?

— А ты мне такое купишь, милый? — играть убедительно я и не пыталась, а Вис ещё и отвечал с той же издёвкой.

— Ну что ты, люба моя, я столько покамест не зарабатываю! Простой трудяга может позволить себе разве что венок из полевых цветов…

Ну разве Лиль мог сдержаться? Он достал кошель ещё раньше, чем сообразил, зачем вообще это делает.

— Берём всё! — высокомерно бросил он, распутывая тесёмки.

Невеста довольно надула щёки и поспешно натянула ещё три кольца на оставшиеся два свободных пальца. Одно оказалось мало и содрало кожу, другое, напротив, грозило свалиться. Но, пока дают, надо брать.

— Какая щедрость! — ахнул Вис.

— Какое благородство! — осклабилась я.

— Какой идиотизм, — едва слышно пробормотала усатая торговка.

— Какое счастье! — визг невесты заглушил все остальные комментарии.

Звон украшений, как бубенчики свадебной тройки, слышался ещё долго. Мы уже протолкались к ограждению в центре площади, на котором балансировал зазывала в синей шляпе с огромным крашеным пером, а всё ещё угадывали бряцание в гомоне.

Вис довольно показывал зубы, и те сверкали на солнце куда реалистичнее фальшивых камней, а я только теперь заметила, что так и не выпустила из объятий тыкву.

— Мне твою добычу до вечера таскать? — попыталась я избавиться от ноши, но вор увернулся и полез за пазуху.

— Погоди. Сейчас…

Отклониться я не смогла, а руки были заняты, поэтому, когда на лоб легла изящная тесёмка очелья, не воспротивилась.

— Ты чего это? — я скосилась, но, разумеется, ничегошеньки не рассмотрела. — Опять украл?

— Сказал же, к глазам пойдёт, — он пристроил убор, заправил за него несколько прядей. — Ты всё время волосы с лица сдуваешь. Так всяко удобнее, — пробормотал и торопливо отвернулся. — Глянь-ка! Что это у нас там? Эй, мужик, чего орёшь?

Зазывала с готовностью наклонился, мазнув пером по пыли мостовой.

— Да вот кричу, народ запутать хочу! Собирайся поскорей, подходи — не робей!

— Тут и так не протолкнуться, какое подходи? На плечи, что ли, к тебе взобраться?

— А чтобы и не на плечи! Влезай, коли усидишь! На плечах-то всяко проще удержаться, чем на спине у нашей скакуньи!

Два дурня! Зубоскалят, обмениваются колкостями. А я стояла, сжимая проклятую тыкву, ощущая странную тяжесть и… свободу на голове. Точно окольцевал, чтоб тебя!

Разобравшись, по какому поводу шум-гам, вор разочарованно присвистнул:

— Тю! Кабы для дела зазывал! — упёр руки в бока, притопнул стопой, как кот, подманивающий несмышлёного котёнка кончиком хвоста. — Это ж игры детские!

Зазывала так оскорбился, что едва не сверзся с простенького временного плетня, которым обнесли кусок площади в десяток маховых. Вдоль заборчика, беспокойно топая, храпя и кося лиловым глазом на улюлюкающую толпу, носилась норовистая кобыла.

Эта развлекуха случалась у нас едва ли не каждую весну. Коневоды, что побогаче, и без повода любили прихвастнуть каждый своим стадом, а сейчас, перед гоном, в преддверии случек, самое то показывать товар лицом. А заодно хвостом и копытами. Наиболее расторопный (и заодно щедро умасливший городничего) купец арендовал на несколько дней кусок рынка. Иной раз просто выгоняли табун, дескать, полюбуйтесь, какие красавцы! Бывало, что оставляли для зрелища жеребцов, чтобы померились силами зрителям на потеху.

На этот раз сделали веселее: выпустили молоденькую, необъезженную, паникующую от такого количества народу лошадку. Вызвавшемуся смельчаку полагалась успокоить да оседлать животинку. Одолеешь, — забирай себе. Хоть продать, хоть под плуг (я только посмеивалась от наивности балагура: скаковую животину да под плуг, придумал тоже!).

Что не удивительно, дураки на халяву сыскались, да не единожды. Двое сидели, прислонившись спинами к плетню, по нашу сторону. Одни зажимал булькающий кровью нос, второй придерживал шатающиеся зубы. Удальцы то и дело обменивались ругательствами в адрес кобылы и пустомели-перьеносца, сулившего обоим золотые горы. Бутыль с горячительным, знамо дело, тоже друг дружке передавали. Как без бутыли в таком деле? Коняшка, пробегая мимо парочки, ехидно всхрапывала и взбивала задними ногами особенно высокое облако пыли.

— А что, паря, сам бы попробовал! — знай балагурил кричальщик, размахивая цветным пером в шляпе, как знаменем, и привлекая им ещё больше внимания. — Али ты только языком молоть горазд?

Вис напоказ зевнул:

— А на кой мне необъезженная кобыла? Куда её потом, меринам хвастать? В городе и спокойную-то деть некуда. За постой только лишний раз платить.

Перо мазнуло по самому кончику конопатого носа.

— Так бы сразу и сказал, что не по зубам лошадка, — зазывала многозначительно подмигнул мне. — А то запрячь запрягут, а как ехать, то им телега скрипит, то оглобля не встала. Так я говорю, красотка?

Я равнодушно скривилась. Тоже мне развлечение, оглобли обсуждать! Померяйтесь ещё, у кого они длиннее да крепче держатся! Да ещё дедок какой-то пыхтел над ухом, тёрся рядом, любопытно выглядывая из-за спины. На что глазеть-то? Лошадь как лошадь!

— Эй, ровесничек, может лучше ты на плечи зазывале влезешь? Оттуда, небось, вид краше! — не выдержала я. — Пошли уже, бельчонок! Того и гляди ноги оттопчут в этой толкотне. Вот в моё время…

Кричальщик развёл рукавами ярко-синего камзола, едва снова не навернувшись с насеста:

— Некоторым кобылками не суждено встать под седло, что уж. Иди, парень, иди, коли позвали. Можешь ещё за юбку уцепиться, чтобы в толпе не затёрли. Струсил и струсил. Что ж стесняться-то? Эй, народ, подходи-посмотри!

Вот где забава для несмышлёных мальчишек! Неужто камзол решил, что рыжий настолько дурень, что поведётся на слабо?

Дурень повёлся.

Вис встал как вкопанный. Я попыталась под шумок впихнуть ему злополучную тыкву, но он и не заметил.

— Нет, ты слыхала? — слишком бесстрастно, чтобы и правда не волноваться, усмехнулся он. — Струсил, говорит!

Я отвлеклась, чтобы пихнуть локтем под дых опостылевшего старикашку, и опрометчиво прошипела:

— Ну струсил и струсил! Кому какое дело?

Ох, зря я! Вечно забываю, что имею дело с малолетним обидчивым идиотом…

Вор оскорблённо, гордо вскинул подбородок.

— Мне. Мне есть дело, Варна, — и перемахнул через плетень в половину своего роста одним движением, едва коснувшись верхнего брёвнышка ладонью.

Несанкционированное вторжение на территорию так оскорбило кобылку, что она замерла прямо перед рыжим, раздувая ноздри и рассчитывая, что наглец сам одумается и покинет негостеприимную конюшню. Что-то ситуация смутно напомнила, но прежде, чем сообразила, что именно, я отмахнулась от бесполезной мысли.

А Вис, на радость улюлюкающей публике, приветственно задрал руки и поклонился на четыре стороны. Пару раз воздушные поцелуи послал и, видимо, угодил в цель, ибо девицы неподалёку от меня сомлели и раскраснелись. Нашлось бы, кому ловить или куда падать, ещё и в обморок бы рухнули, но сдержались: нелепо крепким сельским бабам строить из себя чахоточных барышень. Да и представление пропустить опасались. Я мстительно шагнула правее, чтобы максимально закрывать девкам обзор.

— Хей-хей! — рыжий ловко подпрыгнул, ударяя одной ногой по другой в воздухе. — Я вас не слышу!

Народ азартно взревел, лошадь оскорблённо встала на дыбы и бросилась вперёд, рыжий кувыркнулся в сторону, заставив животину пронестись мимо. Ещё и шлёпнул по буланому крупу, как своевольную девицу.

— Так ей, гадине нравной! — вскочил один из травмированных мужичков, но тут же, схватившись за поясницу, предпочёл опуститься обратно в пыль. На спине, на уровне рёбер, на некогда белой рубашке отчётливо темнели два пятна от копыт.

Больше всех радовался зазывала. Он носился в своём синем камзоле вдоль заборчика, только крашеное перо переваливалось с правой стороны шляпы на левую, и докладывал зрителям:

— Ать! Ушёл, лис! Ах, как хорошо сиганул! И копытца, копытца какие — жемчуг! — ему-то что, кричальщик при любом исходе в выигрыше! Внимание привлёк, народу заманил, хозяин всяко доволен останется, независимо от того, проломят череп рыжему недоумку или нет.

— Да кто ушёл? Ушёл-то кто?! — гомонили в задних рядах.

— Да парень ушёл, вроде… — неуверенно отвечали оттуда же.

— От лошади ушёл али на тот свет?

— Да кто их разберёт!

— Не, вроде скачет ещё!

— Сам али верхом?

Неожиданно для самой себя, я тоже прильнула к ограде, не в силах отвести взгляда от зрелища. Жалко было обоих: напуганная кобыла понятия не имела, чего от неё хотят и за что так гоняют; вор подныривал под брюхо, чудом выворачивался из-под копыт — только рыжие вихры мелькают. Сам же полез, дубина! И, главное, зачем?!

Тыква ощутимо давила на больной палец, пришлось прижать её к плетню, как огромный беременный живот.

— С-с-с-собака! — процедила я, когда вор неудачно споткнулся.

Лошадь тут же воспользовалась возможностью и попыталась затоптать хама, но тот оказался не лыком шит: изогнулся, вскочил, как укушенный за это самое, исхитрился ухватить противницу за гриву.

Кобыла вскинулась, щёлкая зубами похлеще волка — чуть без пальцев не оставила, напоследок так мотнув головой, что мужик крутанулся вокруг оси.

— И-и-и-и-иго-г!

— У-у-у-у! — заулюлюкала толпа, лишившаяся кровавого зрелища благодаря пронырливости лиса. Сборищу плевать, одна рука останется у гордого вора или две. Им лишь бы балаган погромче.

— Хороша кобылка! — причмокнул мужичок справа от меня, так подаваясь вперёд, что вот-вот и сам через плетень нырнёт на арену.

— А парень-то как хорош! — ахнула девица слева, из тех, кто словил воздушный поцелуй и протолкался поближе в надежде утешить поверженного красавца (если, конечно, повреждения не окажутся необратимыми).

Пришлось, скрепя сердце, молча согласиться с обоими: представление и правда удалось. Лошадь и человек носились единым вихрем, разделяясь на краткие мгновения, чтобы застыть в нескольких шагах, тяжело раздувая бока и прикидывая, какую ещё гадость выкинет тот, второй.

А кобыла умна! Повернулась бочком к горе-наезднику, присаживайся, мол, кто мешает? Только ехидно приподнимала верхнюю губу, как бы беззвучно добавляя «если сможешь». Вор приближаться поостерёгся, предпочёл сначала договориться на словах:

— Хорошая девочка!

— И-и-и-иго? — удивлённо всхрапнула буланая.

— Послу-у-у-ушная…

— Ихи-хи-хи! — откровенно заржала она, высоко вскидывая задние ноги и прогибаясь в хребте.

Вис едва отскочить успел, но не стал жаться к плетню в попытке перепрыгнуть ограждение и спастись, а напротив, вернулся к центру пятачка, заставляя норовистую нарезать большие неровные круги, выматывая.

Зрители орали, наперебой закидывая вора советами, противоречащими друг другу:

— Седлай, седлай! Держи-и-и! Хватай!

— Подныривай!!!

— Да ну её к шкодникам! Лучше меня хватай! — девица сложила ладошки рупором и пыталась докричаться до гордого прелестника. Он, кстати, услышал, взглядом нашёл источник звука и поднял вверх руку, дескать, и до тебя очередь дойдёт.

Я припечатала ногу девицы каблуком и пресекла назревающее знакомство в корне. Нечего… отвлекать. Не ровен час, мужик и правда под копыта угодит.

— Гей, честной народ! Подходи-погляди! Поболей-покричи! — не унимался зазывала, скача по плетню, как сорока синего окраса. Он заслонял зрителям, так что те, и без указки способные и посмотреть, и покричать, то и дело хватали его за манжеты в попытке стащить с постамента, чтоб не мельтешил. — Кто нашу красавицу оседлает — себе заберёт!

— Да не мешай ты! Сейчас, сейчас же рыжий её…

Камзол таинственно усмехался и продолжал мешать: в успех предприятия он не верил, за рыжего не болел и чихать хотел, кому там что заслоняет.

А вор между тем больше уставал сам, чем загонял лошадь. Кобылка скакала так, словно её выпустили только что, а не заставляли носиться уже третий час. Она никак не могла выбрать направление движения, извивалась, как ужаленная, верещала и падала на спину, катаясь, как псина в коровьей кучке. Понять, где в следующее мгновение окажется голова, а где лягающиеся ноги, не представлялось возможным.

Но только не для Виса!

Рыжий сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул, заставив норовистую в очередной раз сбиться с шага, метнуться и замедлиться, чтобы не врезаться с разгону в ограждение. Подскочив с места, без разбега, без упора, он юрко перепорхнул через беспокойные задние ноги и примостился аккурат в изгибе корпуса, ухватился за гриву, намотал на ладони несколько прядей, точно непокорную девку за косу ловил.

— Тпр-р-р-р-ру, хорошая!!!

Буланая встала на дыбы, испуганно молотя передними копытами по воздуху, но всадник подался вперёд и удержался, только чуть в сторону съехал, когда лошадь, встав на все четыре, поскакала не вперёд, как любая нормальная, а боком.

— Поймал!

— Оседлал!

— Укроти-и-и-ил! — взревел народ. Кто-то радовался, что богатея коневода хоть на одну животину разорили, кто-то чистосердечно болел за смельчака. Иные вопили и разочарованно: смотреть, как нахал заливается слезами и кровью, смешанными с грязью, всяко веселее.

— Тише, хорошая, тише, — Вис легонько похлопывал кобылу по мускулистой напряжённой шее, — всё хорошо, девочка, ну что ты!

И, кажется, лошадь готова была поверить этому успокаивающему бархатистому голосу. Плевать, что вокруг люди орут, плевать, что толпа и что зазывала никак не прекратит трещать. Всё одно казалось, что сидишь прохладным свежим вечером на крыльце, а рядом, прижавшись к бедру, свернулся клубочком разговорчивый кот, едва слышно помявкивающий во сне… Это кобыле, конечно же, так казалось. Не мне. Я-то на сладкие голоса не падка! Кажется…

И тут буланой точно шило в круп воткнули. Почти унявшаяся, покорившаяся, она болезненно вскинулась, заржала, жалобно, обиженно, и припала на передние ноги, сильно нагнув голову. Вис отклонился, пытаясь удержаться, выпустив гриву, взмахнул руками… Прежде чем кувыркнуться на землю, макушкой вниз, он успел лишь хватануть тёмный хвост, дёрнуть…

— Ох, не повезло! Такая кобылка сходу первому же нахалу не дастся, а народ! — зазывала встал аккурат передо мной, ещё и присел на верхнюю перекладину плетня, явно не собираясь никуда уходить, и я сглазила его быстрее, чем успела понять, что хруста шеи вора так и не услышала.

Покачнувшись, кричальщик едва не упал внутрь, к бешеной кобыле, но, видно, решил, что среди людей побезопаснее будет. Ошибся. Раздосадованные, разозлившиеся зрители, которым и синий камзол, и крашеное перо удалось рассмотреть куда лучше, чем само представление, сначала подхватили балабола, ставя на ноги, но выпускать не спешили. Потому что за плетнём, рядом с рыжим ловкачом, растерянно сжимающем в ладони букет из лошадиного хвоста, валялся ярко-красный здоровенный острый перец. А кобыла, только что вынужденно… эм… испражнившаяся стручком, встала, как вкопанная, недоумённо прислушиваясь к ощущениям.

Лошадь осознала, что больше ничто не жжётся под хвостом одновременно со зрителями, смекнувшими, что их надурили.

— Норовистая, говоришь, у тебя кобыла?! — первым кинулся на зазывалу покалеченный копытами мужик, ради такого дела поборовший недуг. Его приятель не отставал, размахивая почти допитой бутылью и на ходу превращая её в совсем допитую.

Вис посмотрел на лошадиный зад. На пук жёстких волос в руке. На перец, выделяющийся в пыли, как алый мак в поле зелени.

— Да я тебе сейчас самому этот перец засуну знаешь куда?! — взревел вор, присоединяясь к потасовке, но злополучный стручок предусмотрительно не трогая (известно, где побывал!).

— Эй, почтенные! Что я?! Что я?! Моё дело маленькое! — но избавиться он нежеланного внимания камзол уже не смог бы при всём желании. Мужик хотел завести толпу — мужик завёл толпу.

Стоило перевести дыхание, как под моей рукой юрко скользнуло нечто гладкое и холодное, одним коротким тычком вспарывая брюхо тыквы. И слава всем четырём богам, что я всё ещё держала её в объятиях, ведь иначе это был бы мой бок, а не тыквенный, и среагировать на последовавшее заманчивое предложение я бы уже не смогла.

— Пойдём-ка со мной, ведунка, — проникновенно шепнул некто воспользовавшейся потасовкой и потащил в переулок за ларьками с готовым платьем.