Глава 19. Не забыть, не убежать?
Этот сон не снился уже много лет. Нет, много десятилетий. Было время, когда он тревожил меня еженощно, заставлял изгибаться в корчах, вздрагивать, отгоняя могильный холод, не дающий шелохнуться. Даже сквозь пелену сна, в тёплой уютной постели. Такими ночами руки и ноги казались бессильно изломанными, вывернутыми, с торчащими из них белыми костями, разорвавшими смуглую загорелую кожу. Кошмар мучал, душил и укрывал непроглядной тьмой. Казалось, что выбраться из него невмоготу.
Давно… Почти век прошёл с тех дней, когда ведунка была молодой, наивной. Когда она ещё умела любить и когда увидела пустоту в глазах единственного мужчины, которому доверяла.
С тех пор, как я умерла, прошло так много времени… Сначала воспоминание приходило сразу, стоило смежить веки. Стоило запереться в доме и прекратить суетиться, стоило прилечь.
Потом кошмар стал привычкой. Я ждала его, как старого знакомого, что никогда не нравился, но вы всё равно киваете друг другу при встрече, потому что очень уж многое вас связало.
А потом кошмар ушёл. Больше не снились изломанные руки, изрезанные тенями каменные склоны расщелины, темнеющее небо и улетающие в него, далёкие, недосягаемые светлячки. Больше не снился праздник четырёх костров, разделивший мою жизнь на до и после.
И вот опять.
Что взбудоражило память? Растревожило сердце, снова заставив закровоточить в тщетной, сумасшедшей попытке вернуть вытекающую из ран руду?
Праздник, повторяющийся ежегодно? Нелюбимый, но обыденный, как комариный писк на закате? Смешной рыжий мальчишка, меньше всего похожий на… но того, первого. На того, кого я вряд ли когда-нибудь забуду. Или нечто иное?
Я ворочалась, натягивая одеяло до самой макушки, отлёживая бока, пытаясь найти удобную позу. Не могла заснуть, но и проснуться, встать не получалось. Пока сон не придавил грудь тяжёлым камнем.
Я снова стояла у расщелины за кладбищем. Знала, помнила, что тот день давно прошёл, но стояла там, как въяве. Ветер трепал подол, а руки бессильно висели вдоль тела, не способные подняться, коснуться румяной щеки и болезненно алых губ мужчины, замершего передо мной.
— Нет, — говорила так тихо, что сама себя не слышала. Ветер уносил слова назад, через обрыв, к камням, к кладбищу, к тем местам, где сегодня остался последний родной для меня человек.
Нет, не последний. Был ещё один. Но надолго ли? Человеческая жизнь коротка, а моя… а моя в тот день перестала быть жизнью человека. В тот день я стала ведункой. Вечно молодой. Вечной одинокой.
Он улыбался своими болезненно алыми губами. Только их я и видела, опустив голову, закрыв лицо растрёпанными длинными волосами, как чёрным вдовьим платком. Ветер полоскал пряди, как плети плакучей ивы, а я не могла смотреть больше никуда. Только на эти болезненно алые губы. Губы улыбались, словно это не он стоял рядом, пока горожане забрасывали старую ведунку землёй, а потом, трижды провернувшись и поплевав, спешили убраться восвояси, чтобы успеть до наступления заката.
— Милая, что ты говоришь?
Он шагнул ближе, сверху-вниз, резко, требовательно огладил озябшие плечи. Тем же уверенным жестом, которым сдёргивал с них рубаху прежде.
Почему так холодно?! Почему жаркая праздничная ночь выпивала из меня последние силы, заставляя дрожать?
Я плотнее укуталась в одеяло, будто плечи опять обдало стужей. Прошлое и настоящее переплелись, смешались. Лежала ли ведунка в постели или стояла на обрыве возле кладбища — кто теперь разберёт?
— Нет, — девушка из сна подняла голову и посмотрела ему в глаза. Повторила громче: — Нет.
И снова потупилась.
— Иди сюда, милая.
Прижал к груди. Сильно, до хруста костей.
— Сделай это, милая. Сердце моё, нежность моя, сладость… Сделай. Ты ведь можешь. Она не хотела, но ты можешь!
Широкие ладони, ладони, ласкавшие кожу жаркими ласками, стиснули крепче, выдавливая воздух из лёгких.
Я повторила:
— Нет.
Он поймал клок рубахи в пригоршню, натянул — ворот врезался в горло, но я продолжала упрямиться.
Смешно вспомнить, как я хотела выполнить его просьбу! Каким правильным, каким важным казалось согласиться на уговоры и провести с ним всю жизнь! Две жизни. Две вечных, бесконечных жизни.
Я ходила к бабуле, уговаривала. И не понимала, почему та, осерчав, запустила в меня кринкой с молоком. Белое пятно растеклось по полу, медленно, величаво. А она смотрела на него невидящим взглядом, замолчав на полуслове, полукрике… Бабуленька хотела оттаскать меня за волосы в отместку за кощунственную просьбу, но не стала. Глядела на это пятно, сама становясь бледнее полотна. Точно знала, видела нечто, доступное лишь ведунке. Доступное тогда ей одной.
Я злилась. Плакала, молила её выполнить простую просьбу — передать дар, подарить мне и моему любимому вечную жизнь вместе.
А она не желала. Я не понимала, что она оберегает, спасает глупую девчонку. Не дара, а проклятья пожалела бабка.
Поняла это только после того, как старая ведунка умерла, уступив место новой. И вот я сама стояла рядом с мужчиной, ради которого была готова на всё, и отказывалась делить вечность на двоих.
— Мы же мечтали об этом, милая! Пока она была жива, не было нам покоя и счастья, мы не могли… А теперь можем! Теперь дар твой, верно? — он сжал подбородок пальцами, заставляя поднять голову. С надеждой и недоверием переспросил: — Правда ведь?
Я не вырывалась. Ему было позволено. И обнимать, и сжимать подбородок, и приглаживать волосы. Ему было позволено всё, и я терпела. Во мне не осталось боли — выплакала, выкричала, пока бабуленька металась от разрывающей её тело силы, не способная умереть мирно. Остался лишь бесцветный спокойный голос:
— Знаешь, как умирают ведунки?
Он передёрнул плечами, точно вздрогнул от испуга:
— Как люди, наверное. Почём мне знать?
— Нет, не как люди. Я тоже не знала. Теперь знаю. И хочу забыть.
Он встряхнул меня, обессилевшую. Не держи — упала бы, осела к его ногам, больше не способная плакать.
— Одумайся, дура! Мы теперь свободны! Старуха умерла, но мы-то живы! И у нас есть её магия! Мы можем жить вечно! Вместе, как и мечтали!
Мечтали… А мечтали ли? Или я лишь бездумно повторяла речи ласкового любовника, одержимого манящим колдовством?
Как я хотела бы выполнить его просьбу! Как хотела бы сказать да и заставить любимого восторженно подхватить меня на руки, закружить, покрыть щёки и губы поцелуями…
— Ведунки умирают мучительно. Долго, — голос сипел от затихшего крика, от мольбы не умирать. — До тех пор, пока колдовство не перейдёт к новому телу. И пока молодая ведьма не согласится… — я сглотнула, но пересохшее горло лишь свело спазмом. Я не соглашалась недопустимо долго, не позволяла ей уйти, заставляла мучаться. — Пока не согласится, ведунка продолжит метаться. Не умрёт, пока не расстанется с проклятьем, пока не вольёт его в новое тело. Соседи пытались помочь. Раскрывали окна и двери, прорубили дыру в потолке… А она всё не умирала. Она не умирала два дня, понимаешь? — зарыдать бы, излить хоть немного горя, но глаза, словно посыпанные песком, опухли и не давали влаги. — Она истекала кровью! Всё было в крови, понимаешь? Повязки, простыни, пол… Боги, пятна всё ещё остались на полу! Я приду — а они там, понимаешь?!
Она прожила так долго! Столько веков проходила на земле, ссорясь и мирясь с правителями и жрецами, переживая предателей и наблюдая, как появляются на свет будущие враги и друзья. А умерла от ножа пьяного грабителя. Так мне сказали…
Хотелось кричать. Выть израненной волчицей, но я лишь намотала на ладони чёрные пряди и тянула изо всех сил, пытаясь заглушить боль болью.
Он разомкнул объятия, и я сползла на землю, так и села — ноги не держали.
— Но ты же согласилась? Приняла дар? — обеспокоенный, волнуется. За меня ли? Уж точно не за мёртвую бабуленьку…
Подняла на него глаза.
— Она мучалась и не могла умереть.
— И?!
Алые губы. Болезненные, искусанные, блестящие. Я прошептала:
— Ты ведь не понимаешь…
Он опустился на колени рядом, поцеловал. Шею, плечи, грудь… Стиснул, прижал, как прижимал страстными ночами. Только на этот раз — холодно, как опостылевшую надоедливую жену.
— Понимаю, милая, всё понимаю. Ну давай же, наколдуй. Всё у нас получится! Теперь — получится. Больше ничего не мешает!
Пальцы полезли под рубашку, грубо, настойчиво. Задрали подол, забрались выше колена.
— Я любила тебя больше всего в мире, — до чего же страшно вслух произносить то, что мы оба только что поняли… — А ты любил меня хотя бы мгновение?
— Милая! — пьяный, болезненный поцелуй, а мои губы не шевельнулись в ответ. — Милая, сладкая, нежная! Ну конечно же! — ещё поцелуй, и ещё. Отвратительный, как если бы слизень заполз на обнажённое плечо.
— И больше всего на свете я хотела бы сделать тебя бессмертным. Просто потому, что ты просил.
Он отпихнул меня, вскочил, отбежал, пнул подвернувшийся камень. Тот с едва слышным шелестом скользнуть по расщелине вниз.
— Ну так сделай, Варна! Сделай, будь ты проклята! Сделай меня бессмертным, упрямая ты ведьма!
Внутри меня и правда поселилось нечто новое. Неведомая сила, знание, чужая воля, оказавшаяся сильнее воли глупой влюблённой девки. И она, воля тысячи предыдущих ведунок, заставила меня подняться и, покачнувшись, устоять.
— Нет, — я произнесла твёрдо и громко, но добавила едва слышно, умоляя простить это неуместное упрямство: — Как бы сильно я этого ни хотела.
Он замер спиной ко мне, и я не видела, что творилось с любимым лицом. Он стоял так бесконечно долго, а я не могла шагнуть вперёд, размять напряжённые плечи, попросить прощения…
— Будь ты проклята, ведьма!
Лучше бы он не поворачивался. Лучше бы я запомнила его жаркой полной любви ночью, а не тогда.
Лучше бы треклятая сила молчала. Лучше бы не говорила моим ртом, не застилала рассудок кипящей магией. Лучше бы не была…
Пустые. Некогда полные любви и желания глаза стали пустыми ледяными омутами. Он приблизился. Быстро, отрывисто. Повторил безнадёжно:
— Будь ты проклята! Чего ты хочешь от меня, ведьма?!
И толкнул.
Мёртвые повторяют, что смерть становится освобождением. Я спрашивала. Наверное, они врут.
Я покачнулась, взмахнула руками… Но они, что обломанные крылья, не удержали. Зашептал щебень, скатываясь в ущелье, зашептались, переговариваясь, мертвецы на кладбище, решая, принимать ли к себе новую…
— Варна! — он дёрнулся, попытался ухватить… но задержался. На краткий миг. На полвздоха, которого хватило, чтобы дать мне свалиться.
Миг полёта — и боль. Невыносимая, выворачивающая наизнанку, не дающая вздохнуть.
Изрезанные тенями склоны камней, чернеющее небо и светлячки, отмечающие праздник четырёх костров.
Тёмный силуэт в хороводе огней. Тень того, кого придётся оставить в прошлом, на фоне провала неба. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, сломанная, умирающая.
И высокий напуганный голос. Из него получился очень плохой убийца.
— Передай мне дар, ведьма.
Голос дрожал.
Он всматривался в расщелину, пытаясь понять, жива ли я, дышу ли. Пробовал ногой склон, но побоялся спускаться — высоко, ненадёжно, того и гляди шею ненароком свернёшь.
— Варна, ты жива? Милая?
Я была жива. Хоть и мечтала умереть. Молчала, глядя на силуэт в обрамлении живых звёзд. Слёзы текли, обжигая веки, перечёркивая виски. Лужа крови величаво растекалась ореолом, как пролитое молоко.
— Сама сказала, что не умрёшь, пока не передашь дар! Отдай его мне, ведьма! Ты ведь не хочешь страдать?
Вряд ли ты сделаешь хуже, любимый…
— Тебя уже не спасти, понимаешь? Понимаешь? Варна? Варна?
Он так и не спустился. Шепоток мелких камешков. Последнее безнадёжное «Варна?» — и оглушающая, звенящая тишина.
Осталось только чёрное небо, сверкающий рой светлячков и проклятая ведьма, мечтающая умереть.
* * *
Я проснулась перед рассветом. Спала ли вообще? Нарочно не шевелилась, глядя в потолок, оттягивая мгновение. Удастся ли двинуться или, как тогда, придётся унизительно лежать несколько дней, прежде чем магия затянет раны сломанной девчонки и отправит её жить новую жизнь? В этой новой жизни девчонка поклянётся не доверять больше никому. А чтобы не забыть, чтобы через десять, двадцать, сто лет помнить, она вернётся к расщелине, в которой умерла, и отмахнёт тяжёлую косу по самый затылок. Поднимет с земли и зашвырнёт вниз. Туда, где твердыня с лихвой напиталась её кровью.
Осторожно, на пробу, шевельнула пальцами, ожидая боли или, того хуже, ожидая не почувствовать ничего. Но кошмар отступил — пальцы шевельнулись. Я повернула голову и удивлённо наблюдала, как они, один за другим, сгибаются, как напряжённая ладонь приминает подушку.
— Эй?
Но ответа не дождалась. Некому было отвечать.
Вчера я вернулась домой до окончания праздника, злорадствуя, что рыжий вор обязательно простудится и вынужден будет клянчить лекарство. Нарочно мстительно задвинула щеколду и улеглась спать. Одна. На узкой кровати, которая вдруг показалась огромной и холодной.
Этой ночью не мешали ни громогласный храп Мориса, противоречащий его скромным параметрам, ни сонное бормотание Мелкого, ни шаловливые лапки бельчонка, то и дело норовящие забраться под рубаху. Не мешало ничего. Потому что никого и не было.
Проворочавшись до полуночи, я фыркнула и отворила дверь. Постояла, сурово зыркая на грядки, заботливо прополотые постояльцами. Укроп, казалось, поник от одного моего взгляда, но виноватого рыжего или упившегося коротышки в бороздах не обнаружилось. Я выругалась и вернулась в кровать, оставив дверь не запертой, вопреки здравому смыслу и предостережениям вора.
Но ночью они так и не вернулись.
Не вернулись и к утру.
«Мы уезжаем завтра на рассвете, ведунка»…
Я резко села, откинув ошмётки кошмара вместе с одеялом.
Не блефовал!
— Эй! — но ни полки, с которых кто-то ответственно стирал пыль последние недели, ни веники сушёных трав, ни огромный котелок в очаге, купленный Висом вместо моего, на одного человека, не отозвались. — Ну и проваливайте!
Я вскочила, не умываясь, не причёсываясь, натянула первую попавшуюся одежду, продолжая ругаться сквозь зубы:
— Чтоб у вас ноги поотнимались! Угрожать он мне будет! Шантажировать! Молоко ещё на губах не обсохло ведунку шантажировать! Да чтоб вас… Да я вас сама! Всех троих! По очереди! Уши оборву, засушу и на стену повешу! Как трофей! Думаете, напугали? Передумаю, думаете? Да шиш вам!
И, противореча сама себе, закидывала в дорожную сумку всё, о чём удавалось вспомнить. Зелья летели вперемешку с артефактами, без должной упаковки, без аккуратности; посуда и одежда; памятные мелочи; узелок с заначкой и надкусанный бутерброд, который я так и не доела с вечера, пока сумка не затрещала по швам.
А солнце, нетерпеливое, непреклонное солнце не желало оставаться за горизонтом. Оно ползло вверх и поторапливало. Розовые лучи осветили крыши, пронзили темноту закоулков, вспугивая крылатые тени.
Они сбежали, как явились, — налегке. Тоже мне воры! Даже ограбить не удосужились на прощание!
Ох, как же я мчалась! Точно по пяткам хворостиной стегали! Через заборы, чужими огородами, чтобы сократить путь, вспугивая сонных кур и заставляя недоумевать дворовых псов. Дорога не стелилась под ноги, а, казалось, подталкивала, ускоряя. Как бы не вывернулся из-под сапог камень мостовой! Ох, и пропашу же тогда носом колею — весь следующий век не забуду!
Маленький покосившийся домик, который снимала троица, остался на месте, приютившийся меж двух громадин. Да и куда бы ему деться? Вот и разобидевшимся парням деться некуда, кроме как сюда. Тут у них и вещи какие-никакие остались, тут и переночевать можно, чтобы выехать на рассвете.
Но у запертой калитки меня ждал иной сюрприз.
Фигуристая женщина с длиннющей пышной косой бросилась мне навстречу, забыв на земле свёрнутую курточку, на которой сидела.
— Варна, золотая моя! Спасительница!
Я в последний момент увернулась, дабы избежать крепких объятий продажной (и успешно продающейся) бабы.
— Что-то не там ты меня дожидаешься, Тифа.
Попытка обогнуть женщину и прорваться ко входу ни к чему не привела — она повисла на мне, как репей, сбивчиво что-то объясняя.
— Я не тебя… Я этих… Я к нему со всей душой, а он… Ну ты же понимаешь, тоже ведь баба! Нет, ну представляешь! Я ему деньги, а он через костёр — и был таков… Да я же всю ночь его… а он… я поспрашивала, проследила. Вижу — сюда зашёл. Да не успела — калитка заперта. Но он там, точно говорю! Не выходил! Я же следила! С полуночи тут, а он…
Я почти что и не слушала. Ну надурил рыжий Тифу. Я вот даже и не осудила бы. Тифа сама кого хошь… и надурит тоже. Мало ли, какие у неё дела к Когтистой лапке? Оправдывать вора я не собиралась, помогать жрице любви — тем более. Но и мешать не стала. Ногтем нацарапала перечёркнутый круг на захватанной отшлифованной дощечке калитки, скороговоркой протараторила заговор — щеколда щёлкнула и отвалилась. Хотя гвозди её удерживали настолько ржавые, что хватило бы и просто с силой потянуть.
Я вошла. Тифа следом. У двери в дом и колдовать не пришлось — её лишь притворили, а не заперли.
Шлюшка ахнула и, предварительно проверив, чтобы скамейка оказалась точно под задом, осела.
— Обманул!
Да уж, сюда воры точно больше не вернутся. Ни одеяльца не оставили, ни старой шапки. Только посуда не по местам расставлена: что разбито впопыхах, что просто на полу валяется, а что и заботливо убрали в полки. Но, главное, дверь в комнатушку распахнута, как и дверца из неё, которую я приняла бы за кладовую. Нет, не кладовая. Второй выход, замаскированный выцветшим ковром. Теперь ясно, почему воришки сняли именно этот дом — более удобного места для быстрых сборов и побега не придумать.
Собранная сумка вдруг начала невыносимо оттягивать плечо. И на кой я столько в неё напихала? На кой вообще собиралась, чего ждала? Что троица преступников присядет на дорожку в надежде, что ведунка передумает и явится в последний момент? Да ведунка сама не знала, что придёт! Ведунка до сих пор считает, что, застань здесь парней, плюнула бы в бесстыдные физиономии и лишь ещё раз заявила, что не собирается ехать с ними невесть куда!
Тифа горестно раскачивалась из стороны в сторону.
— Обманул, подлец! — повторила она, хватая меня за рукав.
— Дорогая моя, с твоей профессией ждать от мужчин честности не приходится. Что рыжий ещё натворил? Не заплатил? Кошель срезал? — я порылась в суме и впихнула ей несколько серебрух, но Тифа отрицательно замычала, не взяла денег. Напротив, сунула ладонь между грудей и вручила две тёплых крупных монеты мне.
— Варна, ты же с ребятами дружишь! Верни рыженькому денежки-то, мне ни к чему. Скажи, мол, Тифа сильно прощения просит, не ожидала, что ночь будет… так хороша.
Случилось страшное: прожжённая… Тифа покраснела! По-настоящему, как девица, впервые пообжимавшаяся с парнем. А мне стало ещё противнее. Всё успел, подлец. Одну бабу порадовал, а потом ко мне явился. За продолжением. Сумка соскользнула с плеча, ударилась, внутри что-то звякнуло и разбилось. В сумке ли?
А она продолжала:
— Ты передай, что я сильно прошу прощения! Ну не думала… Ляпнула, не сообразив… У меня никогда не было мужчины таких… габаритов.
Я закатила глаза:
— Знать не хочу про его габариты!
Вырвала руку и уже почти вышла из дому…
— Глупо пошутила над ним, знаю… Да и кто бы не пошутил? Ну коротышка же! А он так сразу рассердился, так раскричался… Да кабы знала…
Я остановилась у порога, придержалась за наличник, якобы равнодушно уточнила:
— Так это тебя так ночь с коротышкой впечатлила?
— А то как же! Я ж что подумала: раз он сам такой мелкий…
— Он не Мелкий, — машинально поправила я.
— Ну да. Вот я и подумала, что он… ну… вообще мелкий. В целом. А он… такой мужчина! — взгляд Тифы мечтательно затуманился.
— А рыжий?
— А рыженький заплатил, да. Говорит: порадуй друга, а то у него что-то не клеится ни с кем…
— И ты с ним не…
— Нет, ну предлагала, конечно. Даже со скидкой. Отказался. Мужики, кто их разберёт, — проворчала Тифа. — Ну так ты верни ему денежки-то. Вернёшь, Варна? И передай Морису, дескать, Тифа кланялась и благодарила. И… — румянец сгустился и переполз со щёк на лоб и подбородок. — Если ещё понадобится, я его жду. Бесплатно… Или, если есть надобность в деньгах, заплачу. Передашь, Варна?
Я подхватила сумку и вышла во двор.
— Передашь? — требовательно донеслось сзади.
Я пообещала:
— Обязательно. Если свидимся…
Бежать дальше сил не осталось. Я шла нога за ногу, понимая, что не угадаю с дорогой, что не успею найти и оседлать коня, даже если вдруг чудесным образом сходу окажусь прекрасной наездницей. А ни единой ценной для них вещицы, чтобы отыскать троицу при помощи ритуала, я не сберегла. Да и были ли они у них, те вещицы? Воры бросали нажитое так же легко, как и крали, ни к чему не привязываясь. Сохрани я хоть что-то, что дорого им, как был дорог щегольской кожаный плащ или смешной рисунок на листке, сделанный наивным здоровяком… Но нет. Не додумкала.
До ворот я всё-таки добрела. Чтобы очистить совесть, постоять возле дремлющего стражника, разглядывая холмы и ленту дороги, на которой уже не видать ни единой движущейся точки. И, не отвечая на приветствия и вопросы, отправилась домой. В холодную, продуваемую сквозняками маленькую избушку. Чтобы закрыть дверь, как крышку, усесться, скукожившись, у стены и, наконец, насладиться долгожданным одиночеством.
Кто-то сторонний внутри меня отметил, что, кажется, дверь я притворить не успела — так и оставила нараспашку, убегая. Теперь закрыта. Что ж, ветром, видно, захлопнуло. А лучше пусть внутри поджидает очередной вооружённый подарочек от таинственного зложелателя! Не расстроюсь!
Но предположить, какой именно подарочек притаился внутри, я, конечно, не могла.
— Вяжи её! Хватай!
— Так кусается же!
— А то я не знаю, как она кусается!
— Ну ты-то, конечно, знаешь!
С пыльным мешком на голове думалось плохо. Но не узнать эти три голоса я не могла. Сердце позорно заколотилось, но с языка сорвалось уже ставшее привычным:
— Да вы обалдели никак, придурки?!
Все шесть удерживающих меня рук разом исчезли. Одна из них, самая шустрая и неугомонная, приподняла край мешка. Под мешком обнаружилась недовольная всклокоченная ведунка с ехидно приподнятой бровью, ожидающая разъяснений.
— Пришли тебя похищать, — пояснил Вис с таким видом, словно ещё и награды ожидал.
Я поинтересовалась:
— И как успехи?
— Знаешь, — рыжий наклонился ко мне, приложил ладонь ко рту и доверительно сообщил: — По-моему, довольно успешно.
— Неужели?
— Ну… — мне даже не нужно было прослеживать взгляд Когтистой лапки. Конечно, он смотрел на свалившуюся в пылу сражения сумку, выдающую поспешные сборы.
Радость выказал только Мелкий:
— Ты поедешь нами! — едва в ладоши не захлопал, но тут уж Морис дёрнул его за штанину и коротко мотнул головой, велев заткнуться.
Вис понимающе ухмыльнулся и повторил, обращаясь ко мне:
— Поедешь?
— И не подумаю! — скрестила руки на груди я.
— А вещи собрала просто так, от нечего делать?
— Именно.
— И нас искала по всему городу, чтобы попрощаться?
— Сказать, чтобы не возвращались.
Вис сочувственно вздохнул и пробормотал:
— Иногда думаю, что мои ухаживания слишком навязчивы, — дёрнул мешок, снова закрывая мне голову, и подвязал его верёвкой, оставив торчать снаружи одни ноги. Хлопнул по заду и весело закончил: — А не, фигня! Нормальные у меня ухаживания!