Глава 18. Чужими глазами
Ведунка, если бы ты только могла увидеть себя моими глазами! Если бы сумела, если захотела бы, — я бы показал…
Не похожую ни на кого, сторонящуюся, шипящую, как уличная кошка. Пригладил бы шёрстку — да нельзя. Укусит, исцарапает, сбежит. Потому что не доверяет. Потому что рано. Потому что себе врёт лучше, чем другим.
Я познакомился с тобой куда раньше, чем ты думаешь. Говоришь, разбираешься в людях? Нечего, говоришь, бояться? Ну так меня ты не заметила в рыночной толпе, когда с задумчивым видом выбирала мешок побольше, «чтоб человек поместился». Торговка смеялась тогда. Шутила: «неужто кого засунуть туда собираетесь?»
Ты только ухмылялась. Недобро так. Завораживающе…
И когда озирающаяся, с мокрым от усилий лбом волокла мужика к лесу, меня не увидела тоже. Я не стал тебя провожать: у каждого свои секреты, верно? Лишь подумал, что, как бы сильна ты ни была, стоило всё же попросить кого-то о помощи. Тебе было тяжело, но ты упрямилась, справлялась сама.
И потом, у ворот, ты даже не взглянула на меня, а я не стал окликать. Потому что, какой бы хорошей притворщицей себя не считала, ты притворялась хуже, чем думала. Потому что некоторые вещи лучше пережить в одиночестве.
Наша история началась раньше, чем ты думаешь. Она началась ещё тогда, когда я взялся за заказ. Когда понял, что не выполню его, — сразу. Слишком хорошая оплата за слишком простую работу.
А потом появился убийца и… стало слишком интересно, чтобы уйти.
Я не хороший человек. И никогда им не был. Лис не носит белых перчаток, его удел — чёрные. Но сражаться с тобой оказалось куда веселее, чем против тебя. Хоть Морис и называл меня дураком. Что ж, здесь он прав.
Я хотел всего лишь утолить любопытство. Увидеть, за чьи неудобства предлагают цену, достойную влиятельного купца, и отправиться по своим делам — в погоню за Воровским счастьем. Но задержался. Из азарта. Из тяги к авантюрам. Так я думал.
Полевые травы всегда горчат. Терпкий запах, не похожий на фальшивый аромат садовых роз, к которому я привык, бьёт по носу… и пьянит. Напившись его раз, уже не можешь наслаждаться другими цветами. Он сводит с ума, заставляет творить глупости и делать то, чего точно делать не следует. И теперь он вёл меня к ней. В сторону от праздника и веселья, от тепла и сладкого медового света костров.
Туман осторожно выглядывал из низин, готовый захлестнуть волной гуляния, но пока ещё опасающийся живого огня — обожжётся. Я всматривался в белёсые молочные пятна и не находил тебя.
— Куда же ты подевалась, ведунка? — но сырая трава, норовящая забраться в сапоги, промолчала. Промолчал и туман. А что ему ответить?
Стоило отойти от круга света, как праздник четырёх костров стал невыносимо далёким. Обычно вечерний воздух далеко разносит звуки, но этот, напротив, топил их. Казалось, сколько ни беги по росе, как ни спеши, уже не достанешь, не вернёшься к людям. Поздно. Может, поэтому ты никогда и не пыталась присоединиться к игрищам?
Кто-то кинул в костёр пук травы и та, отсыревшая, взорвалась тысячей искр, стремящихся в небо, взлетающих и гаснущих раньше, чем успевали домчаться до недосягаемых звёзд. А тёмные фигурки людей мелькали на фоне жёлтого пламени, скакали, как тени давно ушедших, празднуя жизнь, а напоминая лишь о смерти. Не потому ли ты всегда грустишь, ведунка? Смотришь со стороны, не решаясь стать частью забавы, и не можешь сдвинуться с места, потому что могильный холод уже приковал твои ступни к земле…
Я стряхнул с подвернувшегося валуна мелкие капли, примостился, чтобы стянуть обувку. И без того промокну насквозь, так лучше уж как промочить ноги, так их и высушить, чем хлюпать болотом в сапогах.
Опустил босые стопы в траву — и та обожгла их ледяной росой. День был жаркий, а ночь греть не желала. По крайней мере, тех, кто коротал её в одиночестве.
— Рыжий! Хей, рыжий!
— Хей, Мори, — негромко отозвался я, чтобы не тревожить густую тишину перелеска.
Запыхавшийся карлик едва нагнал меня. Его роса пометила почти до пояса — это тебе не по утоптанной полянке с остальными бегать.
— Ты, рыжий говнюк, думаешь, я ничего не понял?! — грозно начал коротышка, делая жест, будто нож достаёт.
Я не пошевелился. Как сидел, уронив подбородок на сцепленные ладони, так и остался.
— Ась?
— Один победил разбойников и волок тебя, раненого, по степи до города? Издеваешься?! — Морис подбоченился, став похожим на маленькую сердитую кринку.
— В экстремальных условиях в нас просыпаются неведомые способности…
— Да распоследняя дура в такое не поверит!
Я покосился на друга. Лохматый, кожух застёгнут не на ту пуговицу и штаны задом-наперёд. Вслух удивился:
— И что же, она не поверила?
Мори поправил портки, пока ещё не понимая, чего это они так неудобно сидят:
— Поверила, конечно! Но в следующий раз ври убедительнее!
— Как будет угодно, мой командир! — я витиевато крутанул ладонью у груди и опустил голову, кланяясь на минималках.
— Но-но! — взвился карлик. — Ты мне тут не ёрничай! Думаешь, я совсем тупой?!
Я подавил смешок:
— Тебе правду, Мори, или как той бабе?
Он выхватил нож неуловимым движением. Морис бывал очень хорош в своём деле, если прекращал придуриваться! Метнул любимую «стрекозу». Та вонзилась ровнёшенько в трещину валуна у бедра, в растущий из неё мох — единственное подходящее место, чтобы и меня не ранить, и лезвие не затупить. Я вынул оружие и мирно подал его карлику рукоятью вперёд. Если бы и правда хотел прирезать, сделал бы это куда раньше и уж точно не промахнулся бы.
— Не нарывайся, ры… бельчонок! — скорчил гримасу Мори, нарочно выбрав прозвище, которым одарила меня ведунка. — Эта баба чудо как хороша!
Я улыбнулся своим мыслям:
— Да, — кивнул, — хороша…
Морису пришлось приблизиться, намокнув от росы ещё сильнее, вскарабкаться на камень и пихнуть меня в ухо:
— Опять не о том думаешь! Баба у костра чудо как хороша! А я… сам понимаешь, — он отставил ножку в крошечном сапоге, чтобы я получше разглядел.
— Угу, — подтвердил я, не пытаясь лживо убедить друга в том, что рост у него средний, да и вообще главное не размер, а умение пользоваться…
Но Морис, видно, считал проблемой совсем другие детали:
— Да, знаю, что лысеть начал! И не так молод и румян, как десять лет назад, знаю! — коротышка присел на камень рядом со мной, соскользнул и снова взобрался повыше: — Она же продажная баба, да?
— Фу, Мори! Как можно делать такие нескромные выводы?! Вы ведь едва познакомились!
Карлик махнул рукой:
— Да знаю, что продажная. Какая ещё на меня позарится? Ты ей уже заплатил?
Я неопределённо пошевелил пальцами в воздухе.
— Отвечай!
— Ну заплатил.
— На сколько?
— На всю ночь…
За девять лет знакомства с Морисом я успел убедиться, что коротышка умеет удивлять. Но думал, что не сильнее, чем при первой нашей встрече, когда, нажравшиеся в хлам хмельного, мы просили-просили, да и допросились неприятностей. Я тогда нарывался на мордобой, чтобы болью в теле заглушить ту, что разрывает изнутри, Мори же, как выяснилось, в принципе был горазд нарываться. И вот, когда хмурый коротышка, не достающий ножками до пола и болтающий ими в воздухе, одним прицельным ударом в шею вырубил здоровяка, размерами сравнимого с нашим Мелким, я смеяться перестал. Мы поручкались тогда, торопливо представившись, и приняли бой вместе.
Вместе нас и вышвырнули из харчевни, запретив впредь появляться как в трезвом, так и в пьяном виде. Однако, случись шанс изменить тот вечер, я предпочёл бы сотню раз получить по морде рядом с будущим другом.
И вот он удивил меня снова. Куда больше, чем тогда.
Морис меня… обнял! Неловко, неумело, уткнувшись мордахой в спину. Я едва развернулся, чтобы похлопать его по плечу.
— Я тебе этого не забуду, рыжий! — он соскочил в траву, уже не заботясь о том, что намокнет и, на ходу расстёгивая кожух, поспешил обратно к поляне. — Целую ночь! Йу-ху! Вот это я понимаю! Эй, Тифа, детка! У меня для тебя кое-что есть!
Вскоре неприятный визгливый смех, прокатившийся над лужайкой и вплетшийся в сотню схожих звуков, возвестил о том, что Мори нашёл возлюбленную.
А я вот пока нет.
Подумаешь, роса! Эка невидаль! Горячему сердцу холод ни по чём! А если простужусь, Варна меня подлечит. Тумаков надаёт сначала, конечно, но подлечит, никуда не денется.
Я побруздал стопы в мягкой траве, как в реке, подхватил сапоги с онучами и по наитию отправился в перелесок — туда, откуда шли сырость и холод, откуда выбирался ощерившимся зверем туман. Там тихо и спокойно. Оттуда можно наблюдать за праздником со стороны. Оттуда стала бы наблюдать за ним Варна, закутавшись в собственные страхи, как в вязаную шаль.
Ох, ведунка! Ты думала, что прикидываешься сильной! Но женщины беззащитнее я ещё не встречал. Ни тогда, когда ты волокла хоронить неудачливого любовника, ни когда сыпала заклятиями, проклиная размалёванных невест принца, ни сегодня, когда доказывала, что проживёшь дальше без нас. Замёрзнешь ведь одна. Каждый из нас когда-то мёрз. Ничего, вместе мёрзнуть всяко веселее.
Сильная… Защитить тебя тянет больше, чем кого бы то ни было другого. Вот только последняя женщина, которую я пытался защитить, не нуждалась в помощи. По крайней мере, в моей. Но об этом я старался не вспоминать.
— Ведунка! — я ускорил шаг, но быстро остановился.
Фигурка показалась знакомой только издалека. Нет. И волосы длиннее, ниже пояса, хоть и схожи, — тёмные, густые, упрямые, топорщащиеся в разные стороны. Эта девушка ниже, приземистее, точно чуть стопталась. Нет, бесконечно длинные ноги моей ведунки ни с чьими не спутать! Хотя девица тоже хороша собой. Так хороша, что глаз не оторвать, да и красовалась она нарочито. Вертелась, прижимая к телу белоснежную рубашку. Тонкую, почти прозрачную, не скрывающую ни высокой груди, ни узкой талии, ни того, что ниже. Я усмехнулся краем рта, не пытаясь играть в скромность.
— Потерялась, красавица?
— Потерялась, — покорно согласилась она, невесомо подходя ближе. Казалось, ноги травы не приминают, как изящно она шествовала. Двинула бровями со знакомым изломом: — Выведешь, добрый молодец?
А сама знай бёдрами ворочает. И так повернётся, и эдак… хорошо ли рассмотрел?
— Прости, красавица, — я развёл руками, как бы показывая, что и рад бы, да подсобить нечем. — Тут деревья редкие, костры сквозь них виднеются. Ты и сама выйдешь. Без меня.
Красавица коснулась бледным пальчиком губ, едва заметно мелькнул острый язычок:
— И правда костры видны. А вот нас от костров, наверное, не видно. Как думаешь? — она подплыла ближе, не спеша прикасаться, но окидывая меня голодным взглядом, примериваясь… Повторила, понизив голос: — Не видно. И не слышно. И не узнает никто.
Чудо как хороша! Фигуристая, улыбчивая, манящая. Кто бы стал думать, да к тому же в такой день?
Я и не думал. Ответил первое, что пришло на ум, как всегда делал, когда не знал, как поступить.
— Никто. Никто не узнает, что тебе посмели отказать. Не суди строго, красавица, — и закончил, похабно подмигнув и вспомнив щупленького мужичка: — Я просто зелье для мужской силы выпить забыл! Мне приятель купил, а передать не успел. Поищи уж кого более готового… ко встрече. У меня вот друг один есть, не смотри, что не высок… Эй!
Я подскочил, как ужаленный, прикрывая ягодицы, а через мгновение девка уже растворялась в воздухе, расплывалась, неуловимо изменяясь. Смех её шуршал сухими осенними листьями.
Ну конечно, она показалась мне знакомой!
— Доброго здоровьичка, бабуленька! — поздоровался я, на всякий случай, не позволяя старой ведунке вновь зайти со спины и ущипнуть приглянувшееся местечко.
— Думай, что говоришь, нахал! — прыснула она, кокетливо переплетая призрачную побелевшую косу.
— А чего вам пожелать-то ещё?
— Чего мне пожелать, того у тебя нет, малец! — подняла палец старушка.
— Ну землю пухом тогда, — нашёлся я.
Она недоумённо глянула на землю, которой даже не касалась. Пухом та была или наковальней, бабуленьку не волновало нисколько.
В лес ночь приходит куда скорее, чем на поляну. В полумраке призрак казалась обрывком тумана, облаком, паром, взвившимся над котлом. Однако её маленькие глазки светились живыми огоньками, светлячками, едва-едва начинающими просыпаться и выбираться из убежищ. Один такой попытался пролететь насквозь, но запутался в дымке иллюзорного тела, заметался, пытаясь выбраться, пока бабуленька не открыла рот и не позволила мушке выпорхнуть из него.
— А разве вы не должны быть на кладбище? — я взглядом проводил наворачивающего круги светлячка. Точно пьяный…
— А что, ежели я померла, то мне только на кладбище сидеть и можно?! — разгневалась старая ведунка.
Я смутился, одёрнул рукава кожаного плаща, хоть те и так были на месте. И правда невежливо как-то получилось…
— Действительно, что это я… Прошу простить, миледи, — я низко поклонился и чмокнул просвечивающуюся морщинистую ладонь. Губы охолодило, точно снежок надкусил. Померещилось, или на скулах бабуленьки и правда мелькнул румянец?
— Ой, ли-и-и-ис! — протянула она, придерживая руку на весу, чтобы она не проскользнула сквозь мою.
— Я имел неосторожность решить, что вы привязаны к захоронению. Варна, кажется, о чём-то таком обмолвилась…
— Варна видит то, что хочет видеть. Не осуждай. Она пока ещё дитя, — ведунка заигрывала, накручивала на палец седой локон.
Я поперхнулся и выкашлял прозрачное облачко, которое подплыло к призраку и всосалось в подол рубахи, ещё недавно соблазнительно облегающей молодое тело. Старушка же восприняла это по-своему:
— Да, дитя, — с нажимом повторила она и так грозно нахмурила брови, что, будь я мальчишкой, не решился бы оставаться с её внучкой наедине по крайней мере месяц. Сейчас меня хватило бы дня на два. — Она молода и наивна. Внученька ещё даже не начинала жить! До третьего столетия ей вообще на мужиков смотреть не следовало бы!
— Вот и сказали бы об этом ей.
Дух махнула рукавом, и из него простоквашей вылилась густая дымка; взбила её, как перину, примяла, пока не удовлетворилась удобной для сидения формой, и с комфортом устроилась.
— Сказать Варне, что ей нельзя смотреть на мальчиков? А казалось, ты неплохо разбираешься в людях… Она тут же заведёт себе гарем одной вредности ради!
— Да уж, — пробормотал я, завидуя удобному на вид сидению, — это у вас семейное.
— Ась? — вредная бабка двумя пальцами вытянула себе ухо, пока оно не начало походить размерами на заячье. — Я в посмертии слаба слухом стала? Что говоришь? Жить надоело?
— Я говорю, стоило сказать Варне, что вы не привязаны к кладбищу, — поспешил сменить тему я.
Бабуленька откинулась назад и провалившись сквозь облако. Впрочем, в изначальное положение она вернулась с той же восхитительной небрежностью.
— Может, ей вообще все магические секреты выложить? В чём тогда интерес, бельчонок?
Я пнул подвернувшуюся кочку, но забыл, что стоял босиком, так что лишь ушибся. Зашипел от боли:
— Пс-с-с-с! Знаете, если бы ваша внучка лучше разбиралась в ремесле, некоторые из нас, не стану уж указывать, могли не схлопотать нож в спину!
— Жаль, — причмокнула старушка.
— Я уже в порядке, спасибо за беспокойство.
— Да нет, жаль, что вылечили. Помер бы, ох мы б с тобой зажгли, а?
Тут крыть было нечем.
— И всё равно. Держитесь за свои секреты, как…
— Как кто, мальчик? Как старая хитрая ведьма? — лицо призрака неуловимо изменилось. Вдруг стало ясно, что ведунка не просто стара. Она годилась в прабабки моей прабабке и, скорее всего, уже тогда была старше гор. — Так позволь представиться, я она и есть! И это не я держусь за свои секреты, это моя возлюбленная внучка держится за свои страхи, как утопающий за бревно! Вот только, держась за бревно, никогда не научишься плавать! Она прячется в кокон ненужных ритуалов и заклинаний, отгораживается ими от истинного знания. Она пока не постарела… не повзрослела. Но это случится, не сомневайся. Позже. А пока… ты стал бы учить счёту трёхлетку?
— Меня, вообще-то, учили…
— Тебя и твоего двинутого папашу я в расчёт не беру. И без того ясно, что воспитатель из него не получился.
Во рту пересохло, но я заставил себя ехидно приподнять бровь:
— Если вы с ним частенько видитесь на том свете, передавайте привет. И… — на мгновение пришлось замолчать, чтобы выровнять дыхание. — Пусть подавится своим проклятым наследством.
Ведунка немного помолчала, задумавшись. И протянула:
— Не скажу, что он передавал тебе. Да там и приличного мало.
Я процедил:
— Не сомневаюсь. Ему того же и в то же место. А пока пусть подготовит едкую тираду. Он же в этом мастер! Выскажет при личной встрече. Рано или поздно она всё равно нас ждёт.
Бабка закинула ногу за ногу. Ловко, как молодая. Да и что бы ей кряхтеть и жаловаться? Больные суставы и согбенные возрастом кости остались с хрупким телом, давно уже сгнившим. Теперь призрак вольна развлекаться, как хочет.
— А ты мне нравишься. Боевой. Дерзкий.
— Я такой, не сомневайтесь.
— Угу, — заброшенная на колено нога качнулась, точно отвешивала кому-то пинка, — уверенный, что всё-то у тебя получится.
Я легкомысленно откликнулся:
— А с чего бы нет?
— И правда: с чего? Ты ж молодой да сильный.
— А то!
Я бахвалился, но уже улавливал угрожающую вкрадчивость в говоре бабки.
— Ловкий…
— Виновен.
— Говорливый. Кого хошь уболтаешь!
— Что есть, то есть.
— И внучку мою, конечно же, уболтаешь, — я тактично промолчал, не стал уточнять, на что именно собирался убалтывать Варну, но бабка не отставала: — Уболтаешь ведь, да?
— Там видно будет, — я сделал незаметный шаг назад, но призрак приблизилась ровно на то же расстояние, не давая от неё отдалиться.
— И она соберёт вещички и с тобой поедет, верно? — как голова старой ведунки оказалась в пальце от меня, не заметил. Видимо, шея удлинилась, как у диковинного зверя, а туловище на месте осталось. И, как у диковинного зверя, у старухи выросли зубы. Раз в десять, не меньше! Один щелчок — и откусит рыжему нахалу лицо. А как без лица ведунку уговаривать на очередную затею? — Удумал внучку мою увезти?! Что молчишь? Отвечай, сокол!
Зубы щёлкнули, чтобы сразу стало ясно: бабка ждёт не абы какого ответа, а правильного, честного и искреннего. Причём желательно, чтобы говорящий лепетал, уткнувшись лбом в землю. К сожалению или к счастью, но честности мне всегда недоставало, а падать ниц и грязнить плащ не хотелось всё-таки чуть больше, чем умирать. Волосы ведьмы между тем встали дыбом. Да не так, как у напуганного чудилы, склонного преувеличивать, а натурально. Точно вверх, как шерсть у кошки, даже ветерком их не шелохнуло! Глазищи — с блюдце каждое! — загорелись ярче виднеющихся из-за деревьев костров, а чтобы убедиться, что на руках выросли длиннющие когти, не требовалось и смотреть. Какое же пугало без когтей? Карга точно не преминула их добавить!
Я медленно облизал предательски пересохшие губы и как можно естественнее поинтересовался:
— Это мне орать надо, да?
— Нет, зачем? — наверное, старуха улыбнулась, но с её новой пастью получилось не очень похоже. — Не люблю, когда еда шумит.
— Тогда у вас проблемы, бабуленька, потому что, — я повысил голос так, чтобы он победоносно зазвенел в перелеске, — я молчать не буду!!! Жрать друзей негуманно и небезопасно!!! Вдруг я чем-то болен?!! А я болен, зуб даю!!! Уж чем-нибудь да точно болен!!!
Призрак засунула пальцы в уши, а следом и кисти целиком.
— Болен, болен! — подтвердила она. — Головой тронулся! Что ж ты так орёшь, малец?! У бабушки ухи заложило!
— А чего бы это мне и не поорать перед смертью?!! За правое дело, чать, погибаю!!!
— Это ж за какое-такое правое? Под подол к моей внучке залезть?
— Не без этого, — я крутанул онучи в ладони и закинул на плечо. Сложил кулаки и принял боевую стойку: — Ну, тащи сюда свой призрачный зад, мертвячина завистливая!!! Герой падёт во имя любви, а если повезёт, то на вопли героя кто-нибудь прибежит и спасёт его!!! — и добавил чуть тише: — Варна, ну пожалуйста!
Но сражаться оказалось уже не с кем. Хоть, в отличие от Мелкого, я не шарахался от мытья, стирку всё ж не любил. И портянки хранили ароматы нашего долгого-долгого-долгого… очень долгого путешествия.
Старушка в ужасе взвилась на нижнюю ветку берёзы:
— Малец, то, что я почила, не значит, что мне нюх отшибло! Да твои подвёртки мёртвого подымут, спрячь их, умоляю!
— Что, приправа не угодила? А ну-кася мы вот так… — я сунул вонючую тряпку под мышку, чтобы старательно ею натереться, но долго не выдержал. Заткнул нос. — Нет, я всё-таки не настолько жесток… Траванётесь, не ровен час, Варна волноваться станет.
Донельзя смущённый, запихал онучи в карман плаща, но большая часть всё равно торчала лисьим хвостом.
— Знаете, пойду я, наверное… Очень рад был повидаться. Особенно рад, что вас… эм… выпускают на прогулки за хорошее поведение…
— За плохое, малец! За очень плохое! — многозначительно хмыкнула старая ведьма, возвращая нормальный облик. — Но не спеши уходить.
Она стекла по стволу вниз. Тёмные пятна на дереве отчётливо виднелись сквозь белёсое тело.
— Чего изволите? Могилку прополоть? Посадить цветочки? Оставить портянку на долгую память? — последней я, на всякий случай, отгородился от опасной собеседницы.
Призрак подплыла ко мне близко-близко, резко, сильно загребая воздух руками. В последний момент вильнула, облетая импровизированный щит, и почти уткнулась своим носом в мой, так, что я ощущал исходящий от неё холод. Не вечерний и не снежный. Холод того места, где больше нет тепла. Того, где, какой бы властью ты ни обладал, невыносимо тоскливо. Она открыла рот, и его тёмный провал показался бездной, готовой проглотить и не выпустить. Куда страшнее клыков. Хорошо, что я не купился на ласки улыбчивой красавицы в лесу. Кто знает, к чему привёл бы её поцелуй?
— Я отпускаю с тобой внучку, — прошептала ведунка, обдавая меня дыханием без запаха.
— Неожиданный вывод, — признал я. — Но боюсь, от нашего договора мало что зависит. Варна сама принимает решения. И она не доверяет мне. Мы враги куда больше, чем друзья…
— Ничего, совместная борьба, пусть и по разные стороны баррикад, сближает.
— Она имеет право сама решать.
Пониже спины ощутимо укололо. Вот хитрая кошёлка! Стоило только отвлечься…
— Ты мужик или сопля аристократская?! — разозлилась призрак. — Сунул в мешок, завязал покрепче и поминай как звали!
— А потом развязал горловину, схлопотал проклятьем или просто кулаком по зубам…
— Неужто кто-то здесь перетрусил? Варна обычная баба, в конце концов! Побуянит и смирится! Но в Холмищах ей жизни нет. Она умерла для этого места, умерла сотню лет назад, и теперь лишь медленно гниёт, но сама не замечает этого! Увози её, малец! Увози, даже если она будет вопить и сопротивляться! Даже если я буду…
Морщинистая, седая, мёртвая, в конце концов, она всё же не выглядела ветхой. Бойкая и по иронии полная жизни старушонка, которая ещё нам с Варной фору даст. Но в ту секунду провалы глаз, глубокие складки у губ — всё говорило… кричало, сколько десятилетий… Да какие десятилетия?! Сколько столетий провела на этом свете ведунка, имя которой истёрлось из времени! И как она ужасно, смертельно устала.
Старая ведьма и правда отпускала внучку. Торопила. И её, и меня. Точно напоила брагой несмелого юнца, всё никак не решающегося на поцелуй. Она больше не хотела держаться за этот мир, но бросить его почему-то не могла.
— Она не хочет вас оставлять, — произнёс я как утешение, а не как последний аргумент в споре. Мы оба знали, что я увезу Варну, а если она не захочет, гвоздями приколочу себя к порогу дома, чтобы страдальчески стонать каждый раз, как она проходит мимо. Её совесть не выдержит. Ведунка упряма, но она ещё не знает, насколько упрям я.
— Плохо забывать мёртвых, — так же тихо ответила бабуленька, — но жить ими ещё хуже.
Слишком грустно стало. Тяжело. Я насвистел начало песенки про одинокую соблазнительную пастушку, приподнял воротник плаща и затолкал онучи обратно в карман, дабы их вонь не рушила романтику предстоящего момента.
— Вы позволяете увезти её, потому что я не повёлся на одинокую красотку в лесу? Прошёл проверку?
Бабка задумчиво почесала в затылке, прочесав его насквозь.
— Да, — неубедительно подтвердила она, — ты прошёл проверку. Это ведь была всего лишь проверка, бабуленька точно-точно не пыталась просто развлечься в такую замечательную ночь!
— Тогда последний вопрос.
— Не сомневалась, что он у тебя появится. Мёртвые не раскрывают своих секретов просто так…
— Даже родным внучкам, я заметил.
— Не перебивай, балабол! Мёртвые не раскрывают секретов просто так. Но, раз уж ты очаровашка, хоть и болтун, я позволю задать один вопрос.
Я серьёзно посмотрел на неё, даже брови насупить попытался. И важно поинтересовался:
— В какую сторону идти?
Что ж, я всегда умел поразить женщину. Даже призрак уронила челюсть. До уровня пояса, как полагается:
— Что?
— В какую сторону идти?! — раздельно и громко, как для всамделишной старухи повторил я. — Варну никак отыскать не могу!
Не успев поднять подбородок, она указала в нужную сторону, но прежде, чем я скрылся за деревьями, догнала:
— Эй-эй! Я же могу передать тебе ответ от отца! На что угодно ответить! Я тебе предлагаю знание посмертия просто потому, что у меня настроение хорошее! Больше ничего не спросишь? Не хочешь знать, например, когда умрёшь?
Светлячки выбирались из дупла старого дуба, кружились, поначалу не решаясь отлететь далеко, но, быстро осмелев, неугомонным роем неслись к звёздному небу. Эти не погаснут. Эти долетят. Быть может, не так далеко, как думают, но точно куда-нибудь долетят.
— А, не надо, — отмахнулся я. — Какой интерес жить без сюрпризов?
Но уйти раньше, чем она договорила, не успел. Слова донеслись откуда-то издалека, как будто старушка не в паре шагов стояла, а невыносимо, недосягаемо далеко. Как звёзды от светлячков.
— Мне жаль, что вам суждено умереть порознь… — ветер щекотнул слух или призрак шепнула последнее напутствие? Я предпочёл не оборачиваться, чтобы ненароком не узнать ответ.
Поэтому не увидел молоденькую улыбчивую девицу в тонкой, почти прозрачной рубахе несущуюся меж деревьев к празднику. Не увидел, как легко, не оставляя за собой примятой травы, она летит. Не увидел, как она качает головой и не услышал, как бормочет:
— Если всем, кто нарывается на неприятности достаются такие мужики, пусть в следующий раз кто-нибудь попытается убить меня! Ещё разок.
* * *
Какой бы зловредной ни была бабуленька, но она не соврала. Правда, пришлось нырнуть в перелесок так глубоко, что он начал напоминать мрачную лесную чащобу. Не люблю чащобу: холодную, безлюдную, но вместе с тем необъяснимо обитаемую. Но это я не люблю. Варна — любит. И найти её, хоть это оказалось непросто, я сумел.
Там, дальше, чавкающая почва превращалась в чёрное медленное болото. Но настолько далеко заходить не пришлось: ведунка сидела у заводи, опустив в неё босые ноги, не глядя, что подол тоже упал в воду и медленно, точно рубаха мёртвой старухи, величаво колыхается. Знала ли она, насколько красива? Спрятавшаяся от людских глаз, укутавшаяся в мягкие тяжёлые ветви плакучей ивы, как столетняя бабка в платок? Изломанные глубокие тени разрезали её на части, глубоко залегая в складках одежды, в растрёпанных, упрямо торчащих волосах, в до щемоты под сердцем знакомом изломе бровей, под длинными тонкими пальцами, переплетающими венок из волшебной травы, что гуляющие с самого утра скупали букетами.
Она не видела меня — я умел ходить неслышно, хоть в лесу, незнакомом, непонятном, чужом мире это и давалось непросто. Хотел окликнуть её, спросить, куда сбежала, но промолчал. К чему вопросы? Без того ясно, почему она спряталась от веселья, почему смотрит в тёмную студёную воду, а не на медовые костры, почему одна, а не… не со мной, например.
Но говорить не стал — любовался. На ловкие привычные пальцы, на пушистый венок, на светлячков, летящих на его запах, как глупый влюблённый к холодной недоступной и печальной красавице.
Ты всегда была печальной, ведунка? Или кто-то когда-то мог вызвать у тебя улыбку? Не едкую усмешку, не ухмылку, за которой ты прячешься, как в лесу от праздника. Улыбку. Светлую. Честную.
Я хочу, чтобы ты улыбнулась для меня.
Чтобы плечи твои были расслаблены, как сейчас, когда думаешь, что рядом никого нет. Чтобы спина чуть ссутулилась от усталости, а не держалась гордо и прямо, точно кто-то пытается сломать тебе хребет.
Светлячки просыпались, несмело тянулись к ней, недвижимыми напуганными свечками замирали в траве, стоило ведунке шелохнуться, чтобы запястьем откинуть со лба мешающие пряди. Блестящие мошки вились в темноте, как звёзды вокруг луны. Отражались в воде, множились, смелели, носились хороводом, как шумные гуляки на поляне.
Наверное, праздник четырёх костров существовал задолго до того, как мы решили, будто придумали его. И тогда не люди вились многоголосым роем в ночи, а они. Живые огни, искры, воздающие хвалу богам, появившимся на свете куда раньше нас.
Она позволяла сверкающим огонькам опускаться на венок, садиться на ладони. Не сгоняла и не сдувала их, лишь смотрела со стороны, как великодушная богиня. Наверное, точно так же она смотрела на троицу воров. На молодых, смешных и глупых.
Не знаю, где оплошал. Слишком громко шмыгнул носом или переступил с ноги на ногу, чавкнув кочкой. Или, быть может, одинокий светлячок порхнул в мою сторону, а она проследила. Но плечи её заострились, а спина выпрямилась. Тонкие губы, такие манящие и сладкие, вытянулись в неизменную нить.
— Сделать вид, что я тебя не заметила или всё-таки выйдешь?
Я не ответил на колкость. Вышел из тени, приблизился и с молчаливого согласия сел рядом, согнув одну ногу в колене и опираясь на него. Попытался по привычке пригладить её волосы, но Варна в который раз увернулась. Как текучая кошка, прогибающаяся именно в то мгновение, когда хочешь её погладить. Хоть не ушла, и на том спасибо.
— Сколько тебе лет, ведунка? — спросил я. При свете дня не осмелился бы. Да и она бы не ответила — отшутилась. Но ночь — странное время. Иной раз ночью мы делаем то, на что ни за что не решились бы днём. И иногда, очень-очень редко, мы не жалеем об этом на утро.
Бледный силуэт в воде пошёл рябью — Варна двинула ногой, отгоняя пиявку, плеснула, как холодная рыба.
Но всё же сказала:
— Сто двадцать восемь.
Я на пробу коснулся ступнёй воды и отдёрнул — холодно. Смешливо фыркнул:
— Ой, а гонору-то было, словно все сто тридцать шесть!
Уголки её рта дрогнули. Ещё не улыбка, уже не ухмылка, но намного больше, чем я надеялся.
— Ой, иди ты… — тут же нахмурилась она, чтобы ненароком не расхохотаться.
— Идти? Прям пойти и не возвращаться? — я нарочито медленно поднялся, занёс ногу и опустил так неспешно, чтобы ведунка успела передумать хотя бы дважды.
Пришлось сделать целых три демонстративных шага, прежде чем она, наверняка раздражённо закатив глаза, безэмоционально лениво протянула:
— О нет, стой, вернись, люба моя, куда же ты…
Я поспешно плюхнулся на то же удобное место, пока Варна вновь не вспомнила, какая она сильная, независимая и не нуждающаяся в компании. Строго пригрозил:
— Раз уж так умоляешь, ладно. Но это в последний раз!
— Обещаешь? — ехидно отозвалась она.
Ответил я почему-то серьёзно. Серьёзнее, чем сам ожидал.
— Обещаю. Не прогоняй меня больше, а то ведь и правда могу уйти.
Она отвернулась. Невнятно процедила, сильно сжав губы:
— Вы, мужчины, только уходить и горазды.
— Сказала женщина, которая в разгар праздника сбежала в лес, — парировал я.
— А разве ты без меня плохо веселился?
Я откинулся на мягкую траву и тут же пожалел — роса-то никуда не делась. Но ничего, заложил руки за голову, натянул улыбку как ни в чём не бывало. А она наблюдала краем глаза, хоть и не подавала виду. Кто сторонний поверил бы, что девушка… Гм. Сто двадцать восемь лет ей… Ну ладно, что бабушка всецело увлечена веночком и приставшим к нему светлячком, никак не решающимся сесть на травинку.
— Повеселился знатно. Но с компанией всяко лучше.
— На отсутствие компании ты, вроде, не жаловался…
Я замолчал, уставившись на подглядывающие за нами из-за макушек деревьев звёзды. Коварные светила не желали сидеть на месте и всё перепархивали от одной кроны к другой. Где звёзды, а где сияющие мушки уже и не разобрать. Нахмурился и тут же заставил себя разгладить складку на лбу, чтобы не усугублять и без того залёгшую морщину. Нет, сама по себе она мне не мешала, но глубокие борозды на лице иной раз выдают внимательному наблюдателю больше, чем хотелось бы. Например, её морщинки. Такие могли бы появиться и у совсем юной девчонки, и у старухи. Вокруг рта. Мелкие, короткие, как росчерки клинка. Такие появляются, когда с усилием стискиваешь челюсти, когда в нить вытягиваешь губы, чтобы не сказать лишнего, не выдать настоящих чувств. Я расцеловал бы каждую из них, проявившихся сейчас острее обычного.
— Да ты ревнуешь! — догадался я, поворачиваясь на бок и подпирая висок ладонью.
— Вот ещё! — пихнула, заставив снова завалиться на спину. Чтобы не смотрел в упор и не догадывался. — Уж точно не к этой! — ляпнула и снова поджала губы, жалея о сиюминутной откровенности.
— Тогда к кому?
Она не ответила — вот ещё! Не заслужил.
Нет, так не пойдёт! Не хочешь по-хорошему, — будем по-плохому! Не позволю снова нырнуть в темноту, оттолкнуть. Кабы ведунка хотела меня проклясть по-настоящему, я бы лежал прикопанным в том местечке, куда она волокла бывшего. А раз всё ещё рядом сижу, сдаваться негоже!
Я поднырнул под локоть, подставил макушку под едва законченный венок, оказавшись в кольце нежных рук. Близко-близко, так, что она отшатнулась бы, да некуда. Выдохнул в напряжённые губы, чтобы хоть на мгновение заставить их расслабиться:
— Ревнуй. Мне нравится.
— Прикуси язык! — прошептала она в ответ, но, то ли сглаз сам по себе не сработал, то ли Варна и не хотела меня им награждать.
— Поехали с нами, ведунка, — ладони скользили по её смуглым предплечиям, всё выше засучивая рукава, а она смотрела так же упрямо, с вызовом.
— И не подумаю. Ты не заслужил моего доверия.
— А я и не собираюсь его заслуживать! Я его требую. С полным правом.
— Обойдёшься!
— То есть, всяким козлам вроде Лиля ты доверяешь, а хорошим парням — фигушки?
— Я никому не доверяю.
— Но влюбляться предпочитаешь всё равно в козлов.
— С ними, по крайней мере, не ждёшь «долго и счастливо». Потому что, если ждёшь, всегда разочаруешься.
— Ну, «счастливо» я тебе не обещаю, но против «долго» не попрёшь: мы с парнями тебе жизнь спасли, — я задумался, подсчитывая, — трижды… нет, четырежды… Да плюс еженощные «гости».
— Я спасала вас не меньше.
— Вот видишь, мы отличная команда!
— Я о вас не знаю ничего. И знать не хочу! — добавила ведунка на всякий случай.
— Ничего, познакомимся в процессе.
Она наклонилась. На мгновение подумалось, — поцелует. Нет. Лишь провела ногтем по подбородку, задержавшись на ямочке, пристально, долго рассматривая, и горько закончила:
— А вы ничего не знаете обо мне.
Я поймал её ладонь, невесомо коснулся губами тонких пальцев:
— А это так необходимо?
Была бы Варна обычной женщиной, — вторая моя рука уже ласкала бы её талию, то и дело спускаясь ниже. Но Варна обычной не была. Варна была невыносимой, замкнутой, печальной и напуганной девчонкой. Девчонкой, которая за сто двадцать восемь лет так и не научилась жить.
На мгновение её плечи обмякли, и она беспомощно, почти просительно произнесла:
— Я не знаю… Те, кого, казалось бы, знаешь, как родных, предают не реже, чем незнакомцы.
Её пальцы похолодели, я поймал их в чашу ладоней, чтобы согреть, серьёзно кивнул:
— Да.
— Да? — ведунка попыталась вырваться, но не тут-то было — теперь уж не выпущу. — Тебе-то откуда знать?
Откуда? И правда, откуда бы мне знать? Ведь то, что случилось много лет назад, осталось в прошлом, как забытый кошмар. От старой истории нет уж ничего, кроме, пожалуй, сущей безделицы — воспоминаний.
— Я знаю. Я тоже любил. Не думай, что для этого нужно столько же лет, сколько потратила ты.
— И что же? — она сощурилась с пренебрежением. Мол, что ты расскажешь такого, чего не пережила я? Ну-с, поиграем. Думается, найдём, чем перебить твой расклад.
В памяти тут же всплыли все обидные слова, которые я выкрикивал той женщине. Женщине, которую хотел защитить, и которой оказалась не нужна моя защита. Женщине, которой доверял больше всех на земле, женщине, которая сломала мне жизнь. Плохим рассказчиком я никогда не слыл. И ведь не солгу ни разу, если вслух вспомню, как выл от безысходности, свернувшись калачиком, под воротами её дома. Даже Варна всплакнула бы. Но многочисленные слова так и остались не произнесёнными. Рассказ получился коротким, будто про чужую, а не мою жизнь.
— Для некоторых отцов оставить наследство куда важнее, чем воспитать хороших детей. И иногда это наследство становится проклятием. Моё — стало. Говорят, что счастье не в деньгах. Ну так могу подтвердить: не в них. Потому что деньги у меня имелись, а… а вот счастья за них купить так и не вышло. Да что счастья, я за них не смог купить собственную свободу! Меня арестовали через неделю после смерти отца, — я вновь по привычке размял запястья. Кандалы с них давно сточил опытный и не задающий вопросов кузнец, а вот шрамы остались навсегда. — Обвинили в его смерти. И тут же приговорили, без разбирательств и дознавателей.
Она не задавала вопросов, позволяла говорить, и речь, сначала скупая, полилась, прорвав плотину. Ведунка приподняла манжеты, бережно коснулась моих запястий и уже не отняла рук. И я, вдохновлённый, продолжил, словно впервые кто-то по-настоящему захотел выслушать:
— Не мне жаловаться. На каторге я не пробыл и полугода. Но, поверь, для изнеженного аристократа этого более чем достаточно! Я бы сдох, я бы молился о том, чтобы сдохнуть! Не мог… Потому что там, в мире за каменоломней, осталась она. И, если меня бросили на каторгу, представляешь, что могли сделать с беззащитной женщиной? Наверное, нужно сказать ей спасибо. Кабы не она, я бы не спасся. Я бы даже не выжил. А так…
Быть может, ей следовало задавать вопросы. Кто угодно задавал бы, охал, сочувствовал. Но ведунка просто слушала. И этого оказалось достаточно.
— Меня спасло Воровское счастье. Артефакт, который мы стащили у принца. Я тоже украл его в своё время. И именно он помог мне выбраться. И добраться до неё тоже помог…
Я молчал дольше, чем хотелось бы. До тех пор, пока стрёкот сверчков не показался пронзительно громким.
— Она не дождалась, верно? — усмехнулась ведунка. — Они никогда не дожидаются…
Я улыбнулся светло и лучезарно. Так, как улыбнулся запертым воротам, убираясь прочь и прощая предавшую меня женщину.
— Она и не собиралась ждать. Это она оклеветала и сдала меня страже. А обвенчалась, как выяснилось позже, ещё до того, как отец умер.
— Вот стерва! — вырвалось у ведунки. Она округлила глаза, сама, видно, не ожидая от себя такой реакции, и вдруг… рассмеялась. Не надо мной, нет. Над тем, что, как заправская сплетница, увлеклась историей. — Но, если обвенчалась с другим, а не с тобой, какое отношение она имела к твоим деньгам?
— Обвенчаться со мной?! — я икнул от удивления. — Окстись, извращенка! Я говорил о сестре!
И тут она расхохоталась в голос. Держась за животик, задыхаясь от восторга:
— Ой, прости-и-и-и! О сестре! О сестре-е-е! Прости! Ты тут трагедией делишься, а я… Ой, не могу-у-у-у!
Она завалилась навзничь, продолжая смеяться, а я, не будь дурак, навис сверху, убирая с её лица упругие пряди.
— Между прочим, могла бы и посочувствовать! — я и сам улыбался. От истории остались одни лишь воспоминания и сегодня, произнесённые вслух, они утратили всякую власть надо мной. Когда-то точно так же власть надо мной утратила обида. Когда я встал, смачно плюнул под ноги, показал неприличный жест запертым воротам бывшего дома и от души пожелал сестре быть счастливой в нём. Если она, конечно, сумеет когда-нибудь побороть паранойю: ведь прославленный вор наверняка рано или поздно явится мстить. По крайней мере, с её точки зрения.
— Нетушки! От меня ты сочувствия не дождёшься! Я злобная и бессердечная!
Возможно ли это? Губы, которых и без того постоянно хотелось коснуться, стали и вовсе непреодолимым центром притяжения, стоило ей засмеяться. Я бы накрыл их своими прямо сейчас, если бы сам не хохотал в голос. Уткнулся носом в её шею, чтобы заглушить смех, переходящий во всхлипы, и невнятно пробормотал:
— Врёшь! Бессовестно врёшь! Ты вообще отличная лгунья. Хуже, чем я, конечно…
— Я никогда не вру! — возмутилась Варна, заставляя меня перекатиться и раскидывая руки. — Я сама честность!
Я загнул пальцы:
— Во-первых, врёшь, что я тебе не нравлюсь.
— Ни капельки!
— Продолжаешь врать. Засчитаем за во-вторых. В-третьих, врёшь себе о том, что не хочешь уезжать.
— И не…
— Тс-с-с! — я приложил палец к её губам и закончил: — И в-четвёртых, врёшь о том, что тебя не прельщает наша работа.
— Да вы же воры!
— Да! И ты в восторге от этого! Вспомни замок Эдорра. Ты же сама ловкая, почти как профессиональный вор!
— Ты тоже почти как, — вернула «комплимент» она.
Я посерьёзнел. Редко такое случается, ей стоило бы напрячься! Аккуратно убрал прядь тёмных волос за ухо. Ведунка следила настороженно, но не шарахнулась.
— Мы ведь приехали сюда не навечно. У нас работа. У меня, Мелкого и Мориса. Мы выкрали Воровское счастье и теперь должны бежать как можно быстрее и дальше, пока его не спохватились.
— Но вы всё ещё здесь.
— И каждый день промедления опасен для нас.
— Но вы всё ещё здесь, — повторила она.
— Не догадываешься, почему?
— Мне достаточно лет, рыжик, чтобы не догадываться, а знать. И нет, тебе не перепадёт, каким бы обаятельным ты не был и какие бы слезливые сказки не сочинял.
Стоило ли делиться правдой, если цена ей — та же плесневелая монета, что и вранью? Я не стал обижаться. Всё равно плохо получалось. Вместо этого тихо произнёс:
— Мы уезжаем завтра на рассвете, ведунка. Когда-то это должно было случиться.
Она резко села, выпрямив спину:
— Явился меня шантажировать?
Я коснулся её напряжённого плеча — не порезаться бы.
— Явился звать тебя с нами. Мы не можем остаться. Просто не можем. За наши головы назначена цена, нас разыскивают и, рано или поздно, найдут. А тебя хотят убить. И тебя уже нашли.
— Ну и скатертью дорога! — она вскочила, метнулась глубже в лес, к болоту, но передумала и вернулась, чтобы прокричать: — Уезжаете? Ну и проваливайте! Уж поверь, бельчонок, без тебя мне всяко будет спокойнее!
Я поспешил за ней и наверняка точно так же сверкал глазами в темноте, раздражённо отгоняя встревоженных светлячков. Венок свалился, помялся, так и лежал на земле немым укором.
— Скорее, покойнее, потому что тебя грохнут, как только вы выедем из города! Тоже мне ведьма! Огород от гусениц она заговаривать умеет, молодца! Попробуй заговори арбалет, чтоб мазал мимо твоей башки!
— Ничего, управлюсь!
— Да ты сгниёшь здесь! Надо было сунуть тебя в мешок и дело с концом, как бабуленька велела…
— Ах, бабуленька велела! — о, да они и правда родственницы! Волосы Варны встали дыбом не хуже, чем у призрака старухи. — Так вы уже меня сторговали, да? И как же торги проходили? Аукцион «кто больше заплатит, чтобы избавиться от Варны»?! — она ударила меня в грудь, я покачнулся, едва не свалившись в заводь, но взмахнул руками и устоял.
— Да она сказала…
— Плевать мне, что она сказала! Или ты такой идиот, что станешь слушать старую кошёлку?
— Ну, одна из вас назвала меня очаровашкой, а вторая оскорбляет! — резонно возразил я.
— Ну так и вали! Вали давай, чтобы злая сварливая ведунка тебя не оскорбляла!
Она царапалась и рычала, как дикая кошка, а я, не замечая этого, схватил её за плечи и встряхнул:
— Будешь ещё век меряться, кто из вас более упёртый? Обломайся, старуха тебя всё равно уделает! У неё опыта больше!
— Ты просто плохо меня знаешь!
— Я отлично тебя знаю! И ещё знаю, что тебя убьют, если не сбежишь из Холмищ!
Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но я не пустил. Ох и допрошусь!
На смуглых щеках проступил узор — что кольца на срубленном дереве. Витиеватый, завораживающий… Но узор этот предвещал беду: ведунка сама не понимала, насколько сильнее становилась в такие мгновения! Не удержалась и теперь — я локтем вытер кровь из носа. Всё-таки одарила меня сглазом!
— В отличие от тебя, я от неприятностей не бегу!
— Да, не бежишь! — кровь не желала останавливаться, затекала в рот, а Варна всё так же ненавистно зыркала, усиливая её поток. — Ты от них прячешься, как малое дитя под одеялом! И что, сильно тебе одеяло поможет, когда явятся злые дядьки с мечами?!
— Дитя?! — она куснула меня за плечо, лишь подтверждая, как неразумна. Я зашипел, заломил ей руку и поймал затылок ладонью, едва сдерживаясь, чтобы не намотать на кулак косу. Эх, жаль, ведунка её обрезала! Как бы пригодилась! — Да я старше твоей бабушки!
— Ой, и правда! Ошибся я! Не как дитя себя ведёшь, а как невыносимая старуха!
— Да! Потому что я старуха и есть!
Отпустив её руки, я поймал в ладони лицо, не обращая внимания на тут же последовавшие удары. Заглянул в тёмные глаза проникновенно, пытаясь донести, что не унизить, не переупрямить пытаюсь, а спасти:
— Ты столько лет прожила на свете, ведунка, но так и не научилась жить. Я предлагаю тебе эту жизнь! Хотя бы попробовать, отпить самую малость. Не понравится — вернёшься. Позже, когда опасность минует. Не силой же я тебя держать стану!
— Угу, и сейчас ты тоже не силой меня держишь! — саркастично рявкнула она, пиная в пах. Я увернулся, перехватил её колено: женщины коварны, но коварство их весьма однообразно.
— Прекрати! Ведунка! Подумай хоть раз! Ты не ловишь веселье, а смотришь из окна, как оно проходит мимо. Не присоединяешься к игре, а сварливо гонишь со двора шумных детей, хотя на деле больше всего на свете хочешь оказаться среди них!
— Неправда! — она пихнула меня ещё раз. Слабее, чем могла бы, больше выплёскивая собственную боль, чем пытаясь причинить её мне. — Я… я не могу оказаться там, снаружи! Потому что слишком стара для всего этого, потому что разучилась веселиться, потому что рано или поздно… все дети разойдутся по домам. Навсегда. А я снова останусь одна! И потому что… дверь давно заперта, понимаешь?
— Так кто её запер?! Уж не ты ли?
Я пригладил её встопорщенные волосы, поднял бессильно обвисшие холодные руки и положил себе на плечи, прижал, делясь теплом, коснулся губами напряжённой жилки на шее и, не в силах остановиться, обхватил губами губы.
— Что ты делаешь?
Я смог ответить хриплым невнятным шёпотом, боясь спугнуть мгновение:
— Отпираю двери…
Полевые цветы всегда горчат. Пахнут ветром, колятся и невыносимо, болезненно царапают кожу. Но почуяв их запах однажды, уже никогда не сможешь наслаждаться фальшивым ароматом садовых роз.
Её губы на вкус как ветер. Сумасшедше, невыносимо, болезненно горькие, пряные, горячие. Как солнечный удар, как палящее светило, как рассвет, разгоняющий ночной холод.
А следом — толчок, миг полёта и падение в обрамлении ледяных брызг, смешивающихся с хороводом светлячков.
— Не. Смей. Ко. Мне. Прикасаться, — спокойно и чётко проговорила она, словно не её судорожное дыхание опаляло мне висок мгновение назад, словно не её дрожащие пальцы забирались под полы кожаного плаща. — Проваливайте из моего города. Вы, все трое! Я не собираюсь ехать с вами. И не обманывайся: мы не друзья и никогда не смогли бы ими стать.
Она развернулась отрывистым неслышным движением летучей мыши, а я так и остался сидеть по пояс в заводи, в холодной, до судороги в костях воде. Прищурился ей вслед и проговорил как бы для себя, но зная, что услышит:
— Честное слово, ведунка, твоим другом я собирался становиться в последнюю очередь.