Глава 17. Праздник четырёх костров

— Эт-т-т-та что ещё за хрень?!

Вис деловито прошёлся от очага до постели, поднимая и рассматривая пучки подсохшего разнотравья. На вытянутой руке глянул, приблизил, понюхал, попробовал на зуб…

— Веники, — доложил, наконец, рыжий.

Обещание дневной духоты уже сейчас гнало из-под одеяла, и я отбросила тряпку резким движением, не позволяя себе нежиться в постели. Осталась в одной тонкой сорочке изо льна, больше подчёркивающей телеса, чем скрывающей их от благодарного зрителя. И не подумав отвернуться, Когтистая лапка облокотился о стол и продолжил с невинным видом нюхать букетик горечавки. Меня тоже не смутить: умылась ромашковым отваром в котелке (остался от зелий, что готовила с вечера), через голову надела юбку, посильнее затянув тесёмки. Скомандовала:

— Рубашку!

Как у себя дома, он распахнул сундук, на котором Морис проспал дни, что Вис проболел, скомкал и бросил мне одежду.

— Вижу, что веники, — шнурок под горлом завязывать не стала, оставила так. В праздник четырёх костров иные девки и вовсе голышом бегают, чего уж слишком глубокого выреза стесняться. — Что они здесь делают?

— Лежат, — лаконично ответил вор.

Я терпеливо кивнула:

— Имелись такие подозрения. А почему они здесь лежат?

Вис часто-часто заморгал, словно я обидела его в лучших чувствах.

— Ну как? Сама ж говорила, что хочешь, чтобы тебе кто-нибудь дом вениками завалил, как Эдорр Виссенаре!

Критический осмотр показал: и правда веники. Рыжий наломал и веток с ближайшего малинника, и крапивы, и даже метлу с черенка снял и припёр. Присмотревшись, я убедилась, что метла, к тому же, не моя.

— И ты решил взвалить эту ношу на себя?

Вор сверкнул тёмными беличьими глазами, приложил ладонь к груди и поклонился:

— Не за что!

Я бы его отчитала. Мол, убирай теперь, да и сам можешь убираться. Но за мгновение до того, как слова сорвались с губ, я не удержалась и прыснула. Припёр. Веники. Как и просила.

Придержав юбку, присела в реверансе:

— Благодарю вас, сударь, — чинно проговорила я и покорно уцепилась за предложенный локоть.

— От сразу бы так! — похвалил лис, и тут я уже не удержалась от тычка в затылок.

Неделька выдалась та ещё. Вернувшись от принца, «госпожа Виссенара» категорично требовала бдительно охранять её, потому как «вдруг возлюбленный пустится в погоню?», так что переезжать из моей избы отказалась. Возлюбленный не пустился. Да и вряд ли новоявленная супруга (а через пару дней до нас дошёл слух, что свадьба уже готовится) вообще выпустит его высочество за порог.

Вооружившись Воровским счастьем, мы часами разыскивали таинственного зложелателя, которому не терпелось меня прикончить. Но то ли магии артефакта оказалось недостаточно, то ли у поганца имелись свои козыри. Ни имени, ни физиономии он не светил, хотя, надо отдать должное, терпения и средств для нанимания рабочей силы ему хватало. Ночи не проходило, чтобы Мелкий не вытолкал взашей очередного покусителя, а они шли не иссякающим потоком.

— Не проще ли тебе место жительства сменить? — как-то за ужином поинтересовался Вис. — Знаю я одно охранное агентство, они как раз в качестве провожатых хотят себя попробовать…

— Да? — удивился горняк, пальцем вымазывая из плошки остатки масла. — Это кто это?

— И не думай! — сразу ощерился Морис. — Этим местом своим не думай! Подумай лучше головой!

Я же уронила ложку от неожиданности, мигом растеряв всю невозмутимость. Уехать? Из обжитого дома, знакомого города, от кладбища, где уже присмотрела местечко для собственных похорон? Картинка сложилась такая яркая, что в её незыблемости не было сомнений. Но оказалась мозаикой на стекле. И рыжий нахал со звоном расколотил её одним дурацким вопросом.

— Нет, — буркнула я в кружку с молоком и далее эту тему поднимать отказывалась.

И вот сегодняшним пряным утром она всплыла снова.

Сумки для торгов я заготовила загодя. Рыжий подхватил корзинку с бутыльками, наполненными всевозможными зельями, я цапнула связку амулетов, бережно упакованную в чистый отрез дерюги, и вышли за порог.

— Держись правее, — равнодушно посоветовал рыжий и потянул, заставляя качнуться вбок. То место стены, которое только что закрывала моя грудь, со свистом пронзил арбалетный болт.

Стрелку, отвлёкшемуся на то, чтобы спустить тетиву, досталось больше неприятностей: Морис метнул нож, воткнувшийся в колено широкоплечего излишне мышцатого мужика, тот болезненно замычал и завалился, придерживая травмированную ногу. Занятый двумя не менее крупными приятелями наёмника горняк обиженно вскинулся:

— Эй! Сказал же, сам с этими разомнусь!

— Разминайся, — пожал плечами коротышка, сидящий на верхних брёвнышках дровницы и болтающий ботиночками. Он едва покосился в нашу с Висом сторону, чтобы проверить, попала ли стрела, и вернулся к чистке ногтей вторым кинжалом.

— Иэх, хорошо! — Мелкий точно в прорубь после парилки нырял: с уханьем, восторгом, лыбой, умиляющей друзей и приводящей в ужас врагов. Только вот между громилами выбрать никак не мог, уж очень заманчивы были все три цели. Так что карлику, как маленькому, но грозному пастуху, приходилось доставать из-под ягодиц брёвнышко и швырять в темечко то одному, то второму норовящему выбиться из стада наёмнику.

Вис невозмутимо перевесил корзинку:

— А может ну их, Холмищи? Правда считаешь, что чего-то ещё в этом городишке не видела?

— Я в этом городишке видела всё. Именно этим он мне и нравится.

— И-и-и-и-иэх! Куда собрался? Иди обниму! — захваченный горняком головорез позеленел, посинел и присел отдохнуть на грядку.

— Куда на укроп?! — заверещал Морис. — Рядом клади, в борозду!

Мелкий поправил. И второго нападающего уложил симметрично, по другую сторону от едва проклюнувшейся зелени. Третий припустил к забору и попытался перелезть через него, почему-то игнорируя распахнутую калитку (видно, решил, что это сработает как обманный манёвр). Почти уже выбрался, но посланное вдогонку брёвнышко тюкнуло по загривку, и бандит так и повис к нам задом, к улице передом.

— Они ведь не перестанут приходить, — Вис привычно поправил встопорщившуюся прядь у моего виска, я привычно отшатнулась.

— Ничего, я уже как будто к ним привыкла. Даже чувствуешь себя живее: всегда готов к гостям.

Не найдя, куда деть руку, рыжий спрятал её в карман плаща. Бойко беззаботно сбежал по ступеням, а потом обернулся и серьёзно заметил:

— Это мы с ребятами готовы к гостям. Но когда-нибудь нас может не оказаться рядом.

Я не стала говорить, что это всё равно рано или поздно случится. Что ведунки живут очень долго (если не пытаться их убить, разумеется), а люди, такие как он, избежали этого проклятья. Я просто кивнула:

— Да.

— Ну что, парни, двинули? — неестественно жизнерадостно поинтересовался рыжий.

— Ыгы! — вот за что люблю Мелкого: как псина, в восторге от любой идеи и всегда готов погулять. — Только страже этих засонь по пути сдадим!

— Поволочешь сам, — сварливо уточнил Морис. — Я предлагал на заднем дворе закопать. Грибы на них ох как хорошо росли бы!

— Тогда ты поволочешь сено, — не стал спорить горняк.

— Вот ещё! — охапка светоч-травы была размером с коротышку и, хоть весила немного, идти всё равно мешала. Но тащить надо было: в праздник костров её раскупали, сколько бы я не заготавливала, когда сходил первый снег. А всё потому, что, вплетённые в венок, травки приманивали светлячков, танцующих полной волшебства ночью. Наденет девка убор, покрасуется днём цветами, а вечером, уставшие от брачной пляски и захваченные в плен ароматом, светлячки слетятся на него, как маленькие звёздочки. И станет красавица расхаживать подобно Лесовке: таинственная, манящая, с искрами в распущенных волосах…

Когда-то невыносимо давно такая ночь поделила моё сердце надвое. Одна кровоточащая половина осталась на месте, вторую унёс тот, воспоминание о ком холодит затылок.

Я с удовольствием просидела бы дома до завтра, прячась от всеобщего веселья, гуляний и песен. Но торговля в праздник костров шла особенно бойко, а признать, как сильно тянет забраться под одеяло и выть, я не могла.

— С чего мы вообще должны это всё переть? Какая нам выгода?! — возмущался пук светоч-травы с ножками Мориса, семеня по узкой улочке и уворачиваясь от шаловливых девок, норовящих вырвать из связки травинку на халяву.

Лис оказался ловчее прохожих девок, наклонился, выхватил стебелёк и заложил за ухо. Бутыльки в корзинке даже не звякнули от рывка!

— Не всё на свете строится на выгоде, Мори, — напутствовал он, — некоторые вещи мы делаем просто потому, что хотим помочь дорогому другу…

— Его Варна заставила! — наябедничал Мелкий, поудобнее перехватывая оглобли в тележке для перегноя, доверху нагруженной неудачливыми убийцами.

— А я заставлю вас! — самодовольно подтвердил рыжий.

Засмеялись. Все смеются — день такой. Солнечный, счастливый. Пахнущий свежим сеном и медовухой. И музыка угадывалась ещё до того, как стала слышна, и тянуло кружиться, как в детстве, и скакать по нагретым камням мостовой, и присоединиться к стайке молоденьких, только-только в женский возраст вошли, девчонок, заговорщицки перешёптывающихся в тени выстреливших липкими цветами деревьев. Наверняка первый год, как их пообещали не гнать домой после дневной ярмарки, разрешили остаться на самую интересную, взрослую часть празднования, где не возбраняется скинуть платье да помиловаться с любимым, а то и просто понежиться со златокудрым незнакомцем, а на утро забыть, не вспомнить и не жалеть. Всех тянуло веселиться.

Всех — но не меня.

Я ненавидела праздник четырёх костров!

Ненавидела букеты, подвешенные над каждым окном, венки и танцы, ненавидела светоч-траву и слетающихся на неё, глупых, наивных, заворожённых и околдованных светлячков. Светлячков, которые с рассветом, отженившись, складывают крылышки и пеплом падают вниз, как маленькие отгоревшие звёзды.

— Уйдём на соседнюю улицу, — попыталась свернуть я, но Вис заупрямился.

— Зачем? Тут же самое веселье!

Вскоре мы и правда поравнялись с весельем — от него-то я и пыталась ускользнуть, да не вышло. Стоило ворам различить увешанный цветными лентами столб, который победоносно несли два крепких парня, все умные мысли из их голов повылетали. Да и как бы они там удержались, когда концы лент легко придерживают откровенно одетые девушки, когда песню они поют заводную, а скачут так зажигательно, что хочешь-не хочешь, а притопывать в такт начнёшь.

Мелкий не отказал себе в удовольствии: вместе с телегой и лежащими на ней бездыханными скрученными наёмниками, ринулся в толпу, неуклюже, но старательно, приподнимая ноги. То правую задерёт повыше, то левую, а телега опасно раскачивалась и скрипела. Кто постарше в процессии, в пляс не пускались, предпочитали звенеть струнами и дудеть в дудки (в лад, не в лад — не всё ли равно?). От горняка они едва уворачивались, но, кажется, вовсе не пугались. Никто беды не ждал — день такой.

— Колесо отлетит — сам будешь новое прилаживать! — сварливо пробурчал Морис, пытаясь обогнуть толчею, чтоб не затоптали.

Но девки, завидев охапку светоч-травы, напротив, втянули коротышку в хоровод, закрутили, смеясь и по очереди чмокая в щёки и лоб разукрашенными губами.

— Руки, руки убрали! — хозяйственно защищал карлик пук травы, но от поцелуев не отмахивался и к тому моменту, как мы добрели до конца улицы, уже и сам лихо подпрыгивал, размахивая поредевшей связкой.

Шли мы к городским воротам. Так уж заведено, что раз в год, когда жара окончательно устоится, а огороды засадят, Холмищи собирались на большой праздник, дабы почтить богов, а заодно попросить о добром урожае и родящей земле. Под шумок и о женихе помолиться можно, и о богатстве. Выпить, конечно, да закусить. Ярмарка, опять же, торги хорошие (это уже по моей части). Да и просто повод отдохнуть, забыв обо всех невзгодах и без осуждения и сплетен дать волю желаниям.

С четырёх концов городка молодёжь несла по праздничному столбу, посвящённому каждому из богов: хозяюшке Туче, владычице Луже, Лесовке да Угольку. Мы, так уж вышло, прибились к Лесовкиному шествию. В честь покровительницы растений и животных зашкуренный столб украсили лоскутами на манер распустившихся цветов, яркие ленты развевались на ветру, а девки и парни в одних сорочках, как дикие звери в гон, пели, кричали и смеялись.

На выходе из города стражники для вида поупрямились. Не традиции ради, а из одной зависти: им-то до вечерней смены сидеть на солнцепёке, вдыхая запах костров и угощения с луга у перелеска. Всё равно что стоять в стороне во время бурного застолья: слюнки глотаешь, а попробовать не можешь. Я обычно на праздниках стояла так же, да только, в отличие от бедных мужиков, добровольно.

— Какой-такой праздник? Не знаем никаких праздников! — самый молодой из охранников привлёк к себе ближайшую девчонку, усадил на колено и, не стесняясь, поцеловал в губы. Другая тут же уселась на вторую ногу — и тоже заслужила поцелуй.

— Как не знать? От ворот полянка как на ладони — вон уже и костры видать! — смеялись девушки.

Напарник молодого, добродушный старичок, нарочно вызвавшийся сегодня сторожить, чтобы подменить горячего внучка, отпросившегося на гуляния, приложил ладонь козырьком к глазам:

— Где ж костры, дочка? — посмеивался в усищи он, глядя аккурат на три дымных пуповины, ровно, гладко уходящие в небо (добрый знак!). Народу на площадке уже собралось будь здоров. Кто-то хотел лично посмотреть, как возжигают костры, кто-то занимал выгодные места для торговли, а кто-то ещё с ночи праздновал. — Не видать никаких костров!

— Тятенька, ну пропустите! — взмолились красные от натуги парни: столб всё ж тяжёлый, и тащить его, хоть и честь, но та ещё морока. — А вас наша первая красавица расцелует!

— Расцелуем! — наперебой принялись обещать девки. — Ой как расцелуем!

Стражник морщинисто прищурился — от глаз в стороны разбежались добродушные глубокие складки.

— Тю! Пигалицы! Вы, небось, только титьку мамкину сосать отучились, куда вам целоваться! Вот кабы настоящая баба попросила, знающая, что делать… — подмигнул мне и сразу отвернулся.

Я сцедила улыбку в кулак. Когда усач ещё вместо усов носил юношеские прыщи, он приходил к ведунке лечить заикание. Я с тех пор не изменилась, а вот он — будь здоров.

— Ну-кася, расступись, молодёжь! — пробила себе дорогу старческим пузиком баба Рора. Она сунула в карман передника деревянные ложки, которыми немузыкально трещала всю дорогу, по привычке вытерла об него ладони, хотя и руки в кои-то веки не были испачканы мукой, и сам передник дыбом стоял, как его накрахмалили. Подбоченилась: — Иди поцелую, старый хрыч! А то смущает, вишь ты, девочек молоденьких! Уж я-то уважу, знаю, как надо!

Усач на попятный не пошёл.

— Другое ж дело! — и привлёк к себе старуху.

Поцеловал громко, сочно. Вытер усы и отпустил.

— Ох, батюшки! Ажно молодость вспомнила! — удало притопнула зарумянившаяся бабка, забыв поохать из-за больной поясницы.

— Ну проходите, коли такой хороший налог платите! — подкрутил ус стражник и посторонился.

Колея сбегала по холму вниз и снова взбиралась, уже на следующий. Городок звался Холмищами не просто так: он стоял посреди разномастных зелёных горок, как избушка среди болотных кочек, а серая пыльная лента дороги обманчиво вихляла, то показываясь сбоку, то снова ныряя за пригорок. Приезжие ругались. Мол, и напрямик не проехать, и по низине не проложили ровного пути. Но всё равно исправно посещали наши торжища и праздники. И сегодня тоже то тут, то там виднелись тёмные пятна на серых полосках, обвивающих холмы. То путники — пешие, верховые, с поклажей — спешили на праздник четырёх костров.

Мелкий не выдержал, разулся. Свою нелёгкую ношу он сдал стражникам к неудовольствию последних: придётся куда-то преступников девать, даже издалека весельем не полюбоваться. Сам же горняк маялся, не зная, как теперь выплеснуть молодецкую силушку — утренняя стычка его только раззадорила. Пыль ухала под его ножищами, вспархивала тучами, завивалась вихрями и оседала на сапоги идущих следом.

— Смотри на камень не наступи. Порежешься, — одёрнула я горняка и прежде, чем Вис успел отпустить ехидный комментарий, сама прикусила язык. Тоже мне, мать семейства!

— А то рыдать начнёшь, как дитё малое! — фыркнул, поддерживая меня, Морис. Он тоже хотел разуться, но, в отличие от приятеля, носил не стоптанные безразмерные лапти, а туго зашнурованные высокие башмаки. Это присаживаться надо, ковыряться… Долго! Поэтому предпочитал сварливо переругиваться и тихонько завистливо вздыхать.

Хитрое выражение не сходило с лица Виса. Поди разбери, щурится от солнца или правда что-то задумал. Я то и дело поворачивалась к нему, ловя странные взгляды, но рыжий ни разу не попался, рассматривал только поляну с носящимися по ней муравьишками-людьми.

А смотреть было на что. Окружённая деревьями, поляна пряталась за ними, как за живой стеной. Словно маленький город сложили с четырьмя столбами-сторожевыми башенками. Ну, с тремя столбами. Последний, Лесовкин, только-только торжественно вносили и устанавливали у кострища.

Едва мы добрались до площадки, Когтистая лапка уже стащил с чьего-то лотка баранку и, надкусив, поинтересовался:

— Будешь? Нет? А становиться где собираешься?

Я неопределённо кивнула вперёд. Не всё ли равно? Кому надо затариться колдовскими припасами, найдёт ведунку на ярмарке, где бы она не разложила товары.

— Тогда пошли к костру Тучи! — горячая Висова ладонь сжала мою.

Я облизала пересохшие губы:

— С чего это вдруг?

— Туча — властительница небес и покровительница влюблённых, — показал мелкие белоснежные зубы вор.

Я вздёрнула нос и отрезала:

— Не надейся, бельчонок. Сегодня достаточно дурёх ищут мужской ласки, вот с ними и развлекайся. А со мной не шути. Не люблю я шуток.

— Не любишь, потому что не понимаешь, — он небрежно откинул назад отросшую медную чёлку, на мгновение заставив меня пожалеть, что не могу по-простому помиловаться с вором, а наутро больше его не вспоминать. — Ты глянь, сколько народу любви ищет! И все у костра Тучи. А где люда больше, там и торговля бойчее.

Пришлось нехотя признать, что лис прав. У хозяюшки Лужи, богини воды и урожая, ошивались одни старики да пара грустных женщин, прячущих лица. «Не могут понести», — поняла я. Пришли молить Лужу о милости. Лесовкины поклонники слишком шумны и, точно звери, отдались удовольствиям, им точно не до ярмарки. В стороне правдолюба-Уголька, у чёрного столба грозного огненного бога, наказывающего лжецов и предателей, и вовсе никого. А вот у небесной покровительницы, богини, благословляющей земные союзы высшей силой, потенциальных покупателей — пруд пруди.

— Какая разница? — буркнула я, поскорее постаравшись забыть о конфузе. Не ровен час, рыжий решит, что я вообразила в его словах намёк… Но пошла всё равно к Туче.

Дальше началась скукота. Нет, мои охранники, конечно, не томились от безделия. Они и в игрищах успели поучаствовать (Мелкий заборол всех противников и получил в награду пару новеньких красных сапог, которые ему влезли бы разве что на нос), и песни погорланить, и поторговаться с купцами, под шумок сперев пару безделушек (Вис победоносно притащил мне свисток в форме соловья; я отмахнулась, но птичку припрятала в кошель). Морис решил во что бы то ни стало найти себе даму сердца, коль скоро на отборе у Эдорра поживиться не вышло. Ещё до полудня он словил две оплеухи от ревнивых женишков и три ничего не значащих чмока от нетрезвых девиц. Также на ещё счету была одна попытка полюбиться в кустах «здесь и сейчас», но, поскольку, инициатором её был не коротышка, а одинокая изголодавшаяся по ласке вдовушка, мы предпочли её не считать.

Но то у мужчин. Я же сидела у расстеленной прямо на земле дерюжке, позёвывала и потихоньку втридорога (а как ещё-то в праздник?) сбывала товары.

Щупленький мужичонка никак не решался приблизиться. Сделает шажок, второй, и, как вспугнутая муха, даст дёру. Оно и понятно: когда здоровенный горняк мчится похвастать очередной выигранной побрякушкой, кто угодно шарахнется со страху. Но мужичок далеко не уходил, всё переминался и якобы выбирал туесок у соседнего лотка с подрёмывающим дедком, которого ещё никто из покупателей не добудился. Сначала щупленького пугали три шумных подружки, выбирающие любовные амулеты, потом толстяк, заложивший за пояс большие пальцы, ленящийся сгибаться к разложенному на траве сырью и с налётом презрения торгующемуся за мазь от чирьев.

— Ладно уж, за три монеты возьму, — брезгливо согласился он и начал приседать за коробочкой, краснея со скоростью рака, брошенного в кипяток.

— Шесть, — напомнила я, дождавшись, пока пояс передавит мужику брюхо настолько, что пальцы уже не выдернуть.

Пунцовая круглая морда поехала вверх с той же скоростью.

— Четыре, неугомонная ты баба, — согласился пузан, пожевав выпяченными влажными губами.

— Шесть, — равнодушно повторила я, перекидывая Тифе, известной Холмищенской профурсетке, отварчик от женского недуга и получая взамен монетку. Торговаться ещё с ним, тоже! То ли дело постоянные клиенты, знающие, что почём и не рискующие спорить.

Толстяк вскипел:

— Ну и не получишь тогда ничего! — Развернулся. Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, отошёл. Плюнул. Вернулся. Протянул ладонь: — Бесь с тобой! Пять!

Я непонимающе глянула на пустую потную ручищу. Оговорённой суммы в ней не было. Приподняла бровь, будто бы вспоминая, где видела этого мужлана с выпученными глазёнками и маленьким лобиком. И, широко улыбнувшись, молвила:

— Восемь.

— Как… восемь? — толстый палец выскользнул из-за пояса, вторая рука повисла вдоль туловища плетью. — Только что ж шесть было!

Я старательно натянула на лицо выражение «сама в шоке» и заговорщицки прошептала словечко, которое почерпнула вчера от Виса, недовольного моей ценовой политикой:

— Инфляция!

— Хто? — испугался толстяк. — Она заразная?

— И практически неизлечимая, — сочувственно покачала головой.

Получив монеты, я небрежно ссыпала их в кошель, а когда подняла глаза, передо мной уже стоял Когтистая лапка.

— А сколько, к примеру, вот эта штука стоит? — вор поддёрнул штаны и легко присел на корточки, играючи подкинул на ладони сбор от запора.

— Тебе — бесплатно, бери, — от щедрот угостила я, мысленно пожелав, чтобы рыжий воспользовался подарком немедленно и не отпугивал мне покупателей.

— А эта?

Едва укрывшееся пушистым облаком солнце снова выглянуло — не иначе как полюбоваться на конопатого доставучего нахала. Вор сузил глаза против света, став больше обычного похожим на хитрого лиса.

— Дарю. Только сгинь, молю тебя.

— Гм… Щедрая какая! — мужчина обошёл прилавок, уселся рядом на траву, явно устраиваясь надолго, и, вконец обнаглев, положил голову мне на колени. — А вот что будешь делать, если, например, перекормишь рынок?

Я замешкалась, не зная, турнуть ли болтуна или не двигаться, чтобы не спугнуть. Медные кудри щекотали, обжигали обнажённую юбкой кожу, тень от моей головы прикрывала лицо Виса от солнца, и глаза лукаво сверкали, пока Когтистая лапка ждал ответа.

— Больше информации, бельчонок, — нахмурилась я, почувствовав себя вдруг столетней необразованной бабкой. Разозлившись, нарочно сместилась так, чтобы солнце слепило вора, но светило, как на зло, снова нырнуло за тучку.

— Сколько народу живёт в вашем городке? Пять тысяч? Десять? И как часто каждому из них нужно обращаться за помощью к ведунке?

О как! Вот уж что никогда не подсчитывала, так это перспективы развития моего бизнеса. На мой век хватало.

— Не жалуюсь, — ответила я, поёрзав на месте и намекая, что не мешало бы освободить колени.

— Не двигайся, мне неудобно, — походя возмутился Вис. — А вот если бы ты, к примеру, ездила по разным городам, как бродячий артист, отбою от покупателей не было бы…

Пришлось спихнуть наглеца, но он не растерялся и просто заложил руки за голову.

— Нет, — отрезала я. — Я не уеду из Холмищ!

— Почему? — Вис перевернулся на бок, подперев подбородок кулаком, испытующе уставился на меня. Показалось, или всё же в чёрных хитрых глазах мелькнула обида? — Поехали с нами, Варна.

— Нет.

— Ты ничего не потеряешь. Только приобретёшь!

— Что же? Проблемы с законом?

— Нас! — он приподнялся и, поймав моё лицо в ладони, заставил повернуться к нему. — Ты приобретёшь нас! Мы все трое — я, Мелкий и Морис — к твоим услугам! Соратники, друзья…

Я дёрнулась так сильно и резко, что чуть не завалилась, а щёки ещё долго горели, точно от рук рыжего остались ожоги.

— Сор-р-р-ратнички, — выплюнула я как оскорбление, — тоже мне!

— Тогда как насчёт охранников? — попытался подобраться с другой стороны плут. — Никуда не деться, нам придётся уехать. Работа такая. А тебе всё ещё нужна охрана. Мы ведь так и не узнали, кто пытается тебя… — он понизил голос до шёпота и приблизился к моему уху, чтобы выдохнуть страшное слово и заодно погладить голую коленку, — убить.

— Справлюсь, — с трудом выровняла дыхание я. Рыжий прохвост! Словно нарочно нарывается и злит!

— Справишься? Это как с тем тихоней, что с полудня ошивается у твоего лотка, а ты его даже не заметила?

Близко. Слишком близко, непозволительно, неправильно… Я оттолкнула его, как отталкивала всех, кто подходил ближе дозволенного. Пихнула в грудь, заставив кувыркнуться назад, и очень пожалела, что не добавила пинка.

— Такой дурой меня считаешь, бельчонок? «Оу, бедненькая глупенькая ведунка сама не справится со своей жизнью! Ей нужен защитник и герой!»

Он хрустнул шеей:

— Эй, это, кстати было больно! Ну да, герой. И я готов им быть, миледи…

— Эй мужик! — гаркнула я, продолжая буравить рыжего взглядом.

Не оборачиваясь, почувствовала, как щупленький мужичонка подпрыгнул, присел и тоненько переспросил:

— Я?

— Ты-ты, кто ж ещё! Хорош копаться, как жук в навозе! — дедко с туесками недовольно всхрапнул, но не проснулся. — Знаю, за чем пришёл! Подь сюды.

— Я… Да я это… спросить только хотел… для друга… — щупленький, ежесекундно оглядываясь, засеменил к нам.

— На, — протянула я ему бутылёк.

— А что это?

— То, что ты не решаешься купить с утра. Зелье для мужской силы. Десять монет.

Мужичок схватил склянку трясущимися руками и поспешил убрать за пазуху растянутой засаленной рубахи:

— Да я для друга… просил, понимаете, а сам застеснялся…

— Доволен останется твой друг. Только смотри, не больше трёх капель за ночь!

— Как скажете, госпожа! Всенепременно передам! — стесняшка безропотно заплатил и, непрестанно кланяясь, попятился.

— Вообще-то, можно дюжину капель за ночь. Но дуракам закон не писан — всё равно ж вчетверо больше лупанёт, — фыркнула я. — Ну, бельчонок? Бедная глупая ведунка не понимает, как устроен мир? Не ведает опасности и не разбирается в людях?

Вор встал и спокойным тихим голосом произнёс:

— Не разбирается. И в упор не понимает, что ей пытаются сказать.

Пришлось унизительно смотреть на него снизу-вверх, но и подниматься, показывая, как сильно задел меня выпад, нельзя было.

— Тогда проваливай и говори с кем-то более понятливым, — прошипела я, усилием воли заставляя себя не срываться на крик. Отвернулась, опуская веки и ненадолго погружаясь в умиротворяющую ледяную темноту. А когда вновь открыла глаза, Виса рядом уже не было. Ни звука — только примятая трава осталась в том месте, где он лежал. Был ли на самом деле?

Был. Вскоре медная макушка начала мелькать недалече, точно вор нарочно дразнился, но не подходил мириться. Что ж, я тоже не пойду. Не в том я уже возрасте, чтобы за молодцами бегать!

А он издевался — лучше и не скажешь! То доносило ветром его заразительных смех, легко различимый в круговерти звуков, то запах хвои и орехов, которые могли бы и от леса прилететь, недалеко ведь, но я точно знала — Вис. Наглый рыжий упрямец ошивался рядом, смеялся надо мной. Я терпела, сколько могла. Отвлекалась на покупателей, на слова песен, которые мутным потоком проплывали мимо сознания и не удерживались в памяти. Вроде и послушала только что, а о чём пели — не вспомнить.

Когда начало смеркаться, вскочила, одёрнула юбку и решительно направилась к хороводу, который молодёжь затеяла у костра. Знала, что Когтистая лапка там, нутром чуяла, хоть пока и не могла разглядеть.

Нашла. Лучше бы и не находила вовсе.

Они с Морисом стояли у самого огня, не участвуя в танце, а громко хохоча, размахивая руками, точно рисуя в воздухе картину. Пламя отражалось жёлтыми искрами в тёмных глазах лиса, точно правдолюб-Уголёк пометил предателя. Мужчина поправил пышные и длинные, ниже пояса, волосы болтающей с ним девицы. Миг — и в пустых, казалось, пальцах, появился цветок. Девица утробно визгливо расхохоталась, хватаясь за животик, поймала запястье ловкача, поднесла к носу, принюхалась — настоящий или морок?

— Неужто правда? — донеслись неровные обрывки разговора. — Всех разбойников победил, да ещё и нёс по степи до города?

— Едва доволок! — активно кивал рыжий. — Но силён же! Так сразу и не скажешь, знаю, но на деле — герой!

Когтистая лапка пихнул Мориса в спину. Тот важно шагнул вперёд и чинно кивнул, что-то добавив.

— А что, и меня бы поднял? — раззадорилась девица, и я к своему ужасу узнала Тифу. Ладно бы с кем другим болтал, но с ней?! С городской продажной девкой, которой нет разницы, с кем любиться, лишь бы монеты звенели!

Морис рубанул ладонью воздух, а Вис оскалился и демонстративно пал на колени, кланяясь коротышке. На меня словно ушат кипятка вылили. Знакомое чувство, нехорошее. Кожу обожгло, сквозь неё проступал чёрный узор, и я поспешила отойти от пламени, высвечивающего лица из полумрака.

Сама велела рыжему убираться. «Говори с кем-то более понятливым!» — и он нашёл, с кем говорить. Кто уж более понятлив, чем Тифа. Эта поймёт и не осудит, знай плати.

Я отошла к деревьям, в спасительную прохладу, способную остудить и кожу и сердце, но напоследок обернулась ещё раз. Пока ещё не совсем стемнело, лишь слегка сгустился воздух, но гуляющие всё больше жались к кострам, подгоняемые выползающей из леса тьмой. Где-то там, где огонь, тепло и бурлящая жизнь, остался наглый рыжий воришка. Что ж, там ему и место.

Я запустила руку в кошель и ощупью вытащила глиняный свисток в форме соловья. Кинула на землю и растоптала каблуком.