Глава 23. Человек, который хотел жить

— Ведунка! Ты же не собираешься умирать? Ты нужна нам! Мне нужна! — Знакомый голос сорвался, а потом раздался где-то дальше, перемежаемый ударами, которые никто не пытался остановить. — Ты убил её! Ты!

Кай остановил избиение безвинного Полоза:

— Она не умрёт, мальчик. Не умрёт, пока не передаст дар. Все мои наёмники должны были лишь ранить Варну. Ранить — и доставить мне. И тогда, вдоволь насладившись её агонией, я бы согласился принять дар. Ведь именно так умирают ведунки, верно, сладкая? Отдай его мне. Отдай и прекрати мучения! Свои и… своих друзей.

Того, что случилось после, я не видела. Не видела, как мелкие камешки на земле задрожали, и Кай остановился, не понимая, что происходит. Не видела, как прямо из твердыни, напившейся воды, проклюнулись тонкие зелёные ветви. Не видела, как ведун бросился вперёд, чтобы схватить, проклясть, уничтожить людей, нашедших способ защититься. И уж точно не видела, как ветви росли, тянулись вверх, переплетаясь, образуя стену, отгородившую нас от старика.

Он бился. Рубил ветви клинками, атаковал магией. Но стена стояла, затягивая раны прежде, чем враг добирался до желанной добычи. А Мелкий, Морис и рыжий нахал, рыдающий, как младенец, сидели на краю обрыва, пытаясь оживить бездыханную ведунку.

Пятна крови темнели на рубашке и лице Виса. Он положил мою голову себе на колени, пытаясь зажать разбитый висок рукавом, суетливо хватался за волосы, за амулеты, за мои быстро холодеющие руки.

— Ведунка! Ведунка! — шептал он. — Ведунка! — и не знал, о чём просить, кого умолять.

Этого я не видела тоже. Для меня боги подготовили иную картину.

Чёрная грязь, заливающая глаза, душная, холодная. Она тянула вниз, связывала, не давала шелохнуться до тех пор, пока не отступила, испугавшись жара.

Наверное, я заслужила это. Есть чудовища, которые не приходят из вне. Есть те, кого создаём мы сами. И Кай — моё чудовище. Проклятый мною, сведённый с ума вечным страхом и болью, озлобленный. Я гнила все эти годы так же, как и он. Только мне чуть больше повезло: мои язвы глубоко внутри, а не снаружи. Но воняли они не меньше. Я всегда чуяла дурманящий запах… Я заслужила того, чтобы он отомстил.

Я лежала на берегу реки. Алой, жгучей. Реки, состоящей из чистого живого огня, от которого пересыхают губы и горят ресницы. Я лежала на берегу и не могла пошевелиться, а с другой стороны, недосягаемо, невыносимо далеко, виднелись странно знакомые фигуры. Одна, две, три… Так смешно и разительно отличающиеся размерами. Они что-то кричали. Но что? Не понять. Не разобрать. Не расслышать.

Я смотрела и думала, что, кажется, когда-то знала их. Но сделать единственное усилие и вспомнить не давала болезненно разваливающаяся на части голова. Не могу двинуться; не могу вдохнуть обжигающего воздуха — больно. Так и лежала, не в силах моргнуть, пока перед моим лицом не остановились чьи-то маленькие смуглые ноги.

— От молодёжь! Совсем обленились! Нича-а-аго без бабушки не могёте! Ну вставай, чаго разлеглась? Али мне пойти за тебя всё порешать?

Этот голос многажды будил меня по утрам в детстве. Нет, не этот… Мой голос был старше, охрип с годами, а теперь говорила совсем молоденькая девчонка. Но я всё равно послушалась: села, обняла колени.

— Ну? — загорелая изящная девчушка, такая знакомая и при этом такая неузнаваемая села рядом, расслабленно перекрестив ноги. — Так и будешь сиднем сидеть?

— Здравствуй, старая кошёлка, — равнодушно проговорила я.

— Здравствую, — согласилась она. — Да не по твоей милости. Чаго нос повесила? Али кажный раз из-за мужика будешь нюни распускать?

Вспомнила! Кай! Вот, кто убил меня. Второй раз, чтоб его!

Я подавила гнев:

— Теперь-то уже что.

— Как что? — изумилась бабуля. — Как и любая нормальная женщина, устрой скандал и сотри негодяя с лица земли!

— Я сломала ему жизнь. Он имеет право…

— Всех кромсать направо и налево? — невинно уточнила девчушка.

Я неуверенно закончила:

— Злиться…

— Ну и пусть злиться. Пусть как любой брошенный мужик напьётся с друганами, снимет шлюху, может в драку ввяжется. А этот, если ты не заметила, убивать начал.

— Это я его прокляла…

— Тю! Я тоже много кого проклинала! И знаешь, сколько из них превращались в ненормальных садистов? — бабуля замолчала на полуфразе, что-то припоминая. — Ладно, не самый хороший пример. Но немногие, если что. Не больше половины, по крайней мере. А эта паскуда тебя уже дважды убила. Думается, этого достаточно для искупления вины.

Огненная река облизывала жаром босые стопы, гладила, утешала. И только компания на том берегу не желала успокаиваться, всё звала кого-то. Будто я услышу их здесь…

Я опустила голову на сцепленные ладони. Почему-то на них потекло горячее.

— У меня не осталось амулетов, чтобы сражаться. Заклинания не помогут…

Вот уже сотня лет минула с тех пор, как я последний раз получала затрещину. Но бабуля навык не растеряла!

— Да не нужны тебе ни амулеты, не заклинания! Тебе нужна вера!

— А что если у меня её больше нет? Ни веры. Ни надежды. Одна усталость…

Старуха… девчушка пригладила мои волосы, заставив напрячься — ну как ещё оплеуху пропишет?

— Если бы ты не начала верить… хоть во что-то, хоть кому-то… они не появились бы, — пальцы скользнули по вискам, и я поняла: в этом мире колдовские метки не прячутся.

Я бездумно повторила:

— Кому-то… Ты знаешь лучше других: нам с ним всё равно суждено умереть порознь. Просто я не ожидала, что буду первой.

— Суждено, — согласилась бабуля. — Но почему именно сегодня?

Как же хотелось спать! Прикорнуть на бережку пригревшейся кошкой и не слышать больше воплей.

— Я теперь здесь. А они — там. Мне не перебраться через реку.

Бабуля пихнула меня в бок с такой силой, что я завалилась.

— Вот ещё! Рано тебе ещё сюда!

— А это уже не тебе решать! — вспылила я.

— А кому? — девчушка вспорхнула, прошлась по раскалённому песку туда-сюда, попробовала алую воду мысочком. — Бр-р-р-р! Хороша водица! Самое то, чтобы искупнуться! Тут плыть-то, — она приложила ладонь к глазам козырьком, — тьфу — и растереть!

— Нет. Не мне. Слишком сильное течение.

— Сю-сю-сю-сю-сю! — передразнила она и игриво брызнулась водой. Щёки обожгло, но сил прибавилось.

— Я не поплыву. Хватит! — я вскочила, пытаясь отбежать подальше от берега, но река следовала за мной, словно привязанная, а может ширилась. — Я не смогу! Сил больше нет, слышишь! Я — не ты! Не вышло из меня ведунки!

— Ой, а из меня как будто вышла! — бабуля уселась на самой кромке, барахтая ноги в беспокойных волнах. — Если бы вышла, я б не померла!

— Но я тоже померла!

Она беззаботно откинулась назад, опираясь на руки:

— Разве?

— Да!

— А им, — кивок на противоположный берег, — так не кажется.

— Но их веры не хватит, чтобы вытащить меня отсюда! Ни их, ни твоей!

— А твоей?

Не отвечая, я приблизилась к воде. Горячо… Страшно.

— С тех пор, как ты отдала мне дар, я не хотела жить.

— Ну, а я не хотела умирать, — бабуля растянулась на песочке, заложив руки за голову. — Но так уж получилось. Ты поплывёшь али как?

Я уже вошла в реку по колено, но всё равно твёрдо заявила:

— Ни за что!

— Иначе их убьют.

— Иначе их убьют, — эхом откликнулась я. Убьют… без меня. А значит, я должна быть с ними.

— Угу, — она не смотрела в мою сторону, продолжая нежиться на солнце этого берега. На ласковом, тёплом солнце взорвавшегося зеленью мира, полного света. — При случае передай своему хахелю от меня кой-чаго.

— Ты ещё не наговорилась с Висом?

Старуха гаденько захихикала:

— Заметь, не я его твоим хахелем назвала! Ты сама об этом подумала. Я про того, который противный. Передай, что я его туточки жду. И что далеко не все переплывают реку. Некоторые в ней тонут.

Вода поднялась до пояса и, словно живая, стремилась выше. Обжигала, выдавливала воздух из груди…

— А с чего ты взяла, что я из тех, кто переплывёт?

Она села и открыла глаза. Внимательно долго и испытующе смотрела.

— С того, что ты — наследная ведунка.

— Ведунка! — колоколом отозвался кто-то с того берега. — Ведунка!

Я смотрела вперёд и вспоминала. Рыжие волосы, яркие, как огненная вода. Тёмные глаза. Ямочку на подбородке и ехидно вздёрнутую бровь.

Наверное, я не доплыву.

Но не попытаться — куда хуже.

Один глубокий вздох — и нырок вперёд, в пламя, проникающее в грудь, завивающееся узором под кожей. Я боролась с потоком, сражалась, силилась вынырнуть на мгновение и вдохнуть, а поднимаясь над поверхностью понимала, что жар никуда не делся. Он повсюду. Всегда был. В воде. В воздухе. Во мне.

Я не доплыву. Поток сильнее. Алая вода спалит меня, утащит на дно. Если буду бороться. А что если?…

Я выдохнула и отпустила. Расслабилась, остановилась, прекратила воевать с силой. Жар обнял меня, потянул вниз, заполнил лёгкие огнём.

И тогда я родилась заново.

Огненная река не убивала — она дарила жизнь. Заполнив меня целиком, она перестала быть неведомым чудовищем, а стала другом. Тёплым, заботливым, нежным. Очагом, дарящим живительное тепло.

Я вдохнула полной грудью. Её — алую горячую воду. Пламя реки. Кровь реки. Кровь, которая всегда была во мне. И дремлющая магия с благодарностью развернулась в теле.

* * *

Те, кто оживал, точно скажут, насколько это неприятно. К сожалению, таких рассказчиков непросто сыскать, так что приходится всё познавать на собственном опыте. Я застонала, едва повернувшись: голова раскалывалась, висок обжигало огнём, капающим вниз, смешивающимся с дождём. Вот только капли крови не были тёмными сгустками. Они были сияющими искрами, которые бесплодная земля с жадностью впитывала. А чёрная грязь, что затягивала умирающую, превратилась в грязь обычную, вполне традиционного цвета, но от того не более удобоваримую. Я поспешила подняться из лужи и Вис, держащий меня в объятиях, повторил движение, открывая рот, но не произнося ни слова.

С одной стороны темнел провал расщелины; с другой бушевал огонь. Не найдя лучшего способа добраться до неприятеля, Кай поджог разделившую нас стену из веток. И она трещала, плача, но держалась, выпуская новые и новые побеги.

Я коснулась раскалённой преграды лбом:

— Прости, приятель. Стоило с тобой попрощаться…

— Старость — не радость, — проскрипел проросший пенёк. Верный друг, которого я бросила, потому что не знала, как сказать прощай.

— И вечная молодость гадость, — тихо ответила я.

— Надери ему зад, — попросил Пенёк, — по самые корни!

— Обещаю.

Пропуская меня, гардины ветвей раздвинулись. Языки пламени бушевали снаружи, трещали, но не страшили боле. Что пламя — лишь одна из форм магии — для того, кто вошёл в реку чистейшего колдовства?

Больше не нужны заклятия. Сглазы, амулеты, молитвы — всё это лишь форма, сосуд для того, кто пытается зачерпнуть силы, но боится нырнуть в неё с головой. Я больше не боялась.

Не ведая, что творят, они все помогли мне: тучи бесстрастно следили за сражением с низкого неба, Вис вызвал дождь, сорвав амулет с моей шеи, земля, напитавшись живительной влагой, открыла путь Пеньку и силе Лесовки, а Кай призвал огонь — стихию Уголька. Четыре бога собрались вместе. Зря, ой, зря ты выбрал именно огонь, Кай!

Я повела ладонями в стороны — и пламя расступилось.

Кай так близко. Такой… слабый. Смешной. Вызывающий лишь жалость.

— Ты не знал, что ведьмы — очень плохое топливо? — встал за моим правым плечом рыжий вор.

— Как ты… ты не можешь… — старик в ужасе съёжился. Обвисшая дряблая кожа на подбородке меленько задрожала.

Я набрала воздуха в грудь и подула — колдун упал, точно его смело ветром.

— Она вообще человек? — опасливо поинтересовался Мелкий.

— Не знаю, но я б, на всякий случай, злить её не рисковал, — признал Морис.

Всё моё тело покрывали колдовские метки. Метки, у которых никогда и не было значения — они лишь повторяли завихрения потоков магии внутри меня. И теперь они проступили, как ставшее видимым знание, как… руны на страницах книги.

— Ведьма! — бывший забрасывал меня сглазами, трясущимися руками выплетал заклинания, но я, не уворачиваясь, принимала их в себя, как дождинки в море. — Надо было добить тебя тогда!

— Да, это ты дурака свалял, — ровно согласилась я.

— Не тронь! Не смей! Не подходи, ведьма!

А я и не подходила. Стояла, недвижимая, рядом, но и этого хватило, чтобы старик сбрендил окончательно. Правдолюб Уголёк не любит предателей. И огонь распалял язвы живого мертвеца.

— Перестань! Перестань, хватит! — Кай корчился, точно его рвали на части, хотя никто не касался больного.

Я подула на огонь, туша его, как лучинку, но и тогда мучения старика не прекратились.

— Он сбрендил никак? — Морис брезгливо отшатнулся. — Слыш, ногастая! Не подходи, — покусает ещё. Кто знает, когда он зубы-то в последний раз…

— Он и правда, кажись, того, — горняк, напротив, подался вперёд.

И только я понимала, что происходит на самом деле. Ведунка не умерла и не передала дар. Я вырвалась сама, выбралась с того берега, а со мной, как на плоту, пришла та, кто имел счёты с Каем.

— Уходи, Кай. Уйди с ней добровольно и тогда, возможно, она пощадит тебя. — Я присела на корточки, касаясь морщинистого и некогда любимого лица. Я любила его. Боялась его. Ненавидела. А теперь… осталось ли хоть что-то? — Тебя ждут на той стороне.

— Тогда мы пойдём туда вместе! Я убил проклятую старуху, значит, и тебя смогу!

Он взметнулся, хватая меня за шею, покатился по земле, обнимая так крепко, как последний раз обнимал целый век назад…

«Убил проклятую старуху». Я ведь могла хотя бы удивиться этому. Бабуля, прожившая много сотен лет, побеждавшая хитрых врагов и справлявшаяся с любыми трудностями. Верила ли я, что она действительно погибла от ножа безымянного грабителя? Или всегда знала, чья рука держала этот нож?

Мы оказались у обрыва. У голодной глотки расщелины, готовой сожрать любого, кто упадёт вниз. Дождь омывал острые камни, обещая смыть воспоминания, но я всё равно выбросила руку вперёд.

Тощее жилистое запястье, казалось, сломается под напряжёнными пальцами. Лёгкий, худой, хрупкий старик… Я легко держала его над бездной, лёжа животом на её краю.

И теперь, конечно же, Кай передумал:

— Варна! Нежная, сладкая! Ты же не убьёшь меня? — залепетал он. — Что было — то прошло! Я уже не тот! Я готов извиниться перед старухой!

— За то, что убил её?

— Ну вряд ли она держит на меня зло так долго… Старики отходчивы. Ты ведь тоже отходчива, любимая? Давай не станем ругаться! Отпусти обиду, заживём, как раньше! Я ведь люблю тебя! Всегда любил!

Любил ли? Хоть одно мгновение, хоть когда-нибудь?

Что-то во мне изменилось. Взгляд? Улыбка? Или его так устрашили встопорщившиеся на ветру волосы, больше не стянутые в косу?

Зрачки его расширились.

— Что ты делаешь?

— Отпускаю.

Серые дрожащие пальцы выскользнули из расслабленных ладоней. Я могла бы посмотреть вниз, туда, где, изуродованное падением, разметало руки-ноги бледное тело. Могла окликнуть его, удостовериться, что точно мёртв.

Но вместо этого я перевернулась на спину и уставилась в светлеющее небо, рыдающее дождинками. Капли кружились в воздухе, подобно светлячкам, танцевали, прыгали на мои щёки и смешивались со слезами.

* * *

Я расколдовала жителей селения к вечеру. Мелкий приводил их по одному, осторожно, как детей, придерживая под локти, а Морис строил из себя конвоира. Дольше всего провозились с Полозом, находившимся под властью Кая несколько лет, но и его проклятие удалось распутать.

Мы заняли дом вождя, не желая приближаться к обрыву, да и сами горняки обходили дом старика стороной, косились на него неприязненно. Какой-то здоровяк с приятелями даже отправились на вершину соседней горы и долго орудовали там кирками, пока, наконец, нависающая над местом битвы вершина не отвалилась и не похоронила под собой весь гостевой склон вместе с пастью расщелины.

Про Кая мы не вспоминали. Слишком свежо произошедшее, слишком болели ссадины, чтобы обсуждать их. Хотелось лишь есть и спать, да Вису, видимо, меня тискать, потому что не отходил он ни на шаг, то и дело обнюхивая волосы и обнимая за плечи одной рукой: вторую я вправила и велела не тревожить, решив, что, если вылечу Когтистую лапку магией, он вконец обнаглеет и перестанет глядеть под ноги.

— А вождя стоило оставить таким. А то есть у меня с ним пара нерешённых вопросов, — рыжий запрыгнул на стол, за которым я сидела, всем видом демонстрируя, что дел важнее него нет и быть не может.

— Хочешь спереть что-нибудь ещё?

Аккурат в этот момент разглядывающий на просвет Воровское счастье Вис аж закашлялся от возмущения:

— Да как ты подумать такое могла? Я сама честность!

— Угу, и камешек у Полоза ты стащил тоже для восстановления справедливости.

— Именно! Слышала про моральный ущерб? К тому же, он сам предпочёл сбежать как можно скорее и не прощаясь. А я что? Я всего лишь помог ему, лишнюю тяжесть из сумок повытаскивал. Полоз, кстати, не преминул запихать в них и кой-чего из наших вещичек. Ну, то есть, попытался запихать… Как считаешь, а без провианта, денег и оружия человеку очень тяжело выжить?

— Смотря что ты упаковал в его пожитки вместо них.

Когтистая лапка загадочно улыбнулся:

— Скажем так, я уверен, что это платье ему пойдёт не меньше, чем мне.

Смех вырвался раньше, чем я успела состроить серьёзную мину.

— Ты что, так и не вернул наряд Гарите? Она же его… с того света достанет! Это её свадебный!

— Не сомневаюсь. И с огромным удовольствием засвидетельствовал бы историческую встречу. Тем более, что я как раз перед отъездом из Холмищ наплёл твоей соседке про беспринципного вора, имевшего наглость спереть сей артефакт. Почти и не соврал, кстати.

Он принялся бездумно накручивать на палец прядь моих волос, а я и отругать его не могла, ведь для этого пришлось бы унять нервный хохот.

— Но тебе-то это платье нафига было?!

— Как — нафига?! — удивился рыжий. Шаловливая лапка скользнула по шее к ключице, повторяя колдовской узор на моей коже: теперь он не пропадал вовсе. — На память! Вот ты когда-нибудь сбегала, считай, из-под венца с принцем? Во-о-о-от! А я сбегал!

Его пальцы щекотали плечо, бессовестно залезая под глубоко расстёгнутый ворот рубашки. Я заметила это, но почему-то медлила и не спешила прихлопнуть тёплую ладонь:

— Нет, ты совсем сдурел, бельчонок! Как же я теперь Гарите в глаза посмотрю? Она ж такого не забудет!

— Кстати об этом, — к моему огромному сожалению, Вис убрал руку, спрыгнул со стола и зашёл со спины, наклонился, почти прижимаясь щекой к щеке, и тихо спросил: — Кай мёртв, а значит все его наёмники остались без заказа. Теперь ты в безопасности и… — голос стал ещё тише, — и можешь вернуться домой. Наверное…

Он скользнул носом по моей щеке и вниз, вдоль шеи. Задержался там, где начиналось плечо: уже касание, ещё не поцелуй.

Да, в безопасности. Да, могу вернуться в Холмищи. В старый дом, к знакомым местам и людям. К людям, с которыми я так и не попрощалась.

— И я обязательно это сделаю, — рука вора взметнулась, обхватила меня за плечи, точно он пытался удержать, связать, прижать себе. И тут же бессильно опала. А я лениво закончила: — Когда-нибудь. Мы ведь оба знаем, что я могу позволить себе не спешить. Тем более, теперь уж Гарита с меня живой точно не слезет!

Нос прижался к коже сильнее. Повторил узор на шее, поднялся к подбородку.

— Всё-таки я ухитрился выкрасть у тебя колдовскую книгу, — он поймал мои губы и долго с наслаждением, не заканчивая фразы, обцеловывал их. Наконец, отдышавшись, отстранился на пядь: — Ты — моя книга, ведунка.

— Читать сначала научись, оболтус! — фыркнула я и попыталась встать, но он не позволил. Усадил на стол, с комфортом устроившись меж моих ног.

— Обязательно! Вот прямо сейчас и начну. А там, — он бесстыдно распахнул мою рубашку до самого пояса, — тоже есть надписи?

Я приподняла бровь и подалась ему навстречу: проверяй, мол. И надо же было именно в этот момент вломиться Мелкому и Морису! Пришлось поспешно застёгивать одежду, Вис так вообще плюхнулся на стул и закинул ногу на ногу, смущённо присвистывая.

— А что это вы тут? — не понял Мелкий.

— Я тебе потом расскажу, — пообещал коротышка. — Слышьте, голубки, чего у нас случилось!

Я хлопнула себя ладонью по лбу, а Когтистая лапка деловито поинтересовался:

— Ну что вы ещё натворили?

— А что это как натворили, так сразу мы? — пробасил Мелкий, шаркая ножкой.

Но Мори не дал ему поскромничать:

— Нашего великовозрастного болвана признали спасителем селения и требуют чествовать!

Все взгляды обратились к рыжему, тот удивлённо икнул.

— Да не этого болвана! — Мори пихнул горняка под колено. — Второго! Они решили, что Мелкий у нас за главного, а ведунка ему служит…

— Сами решили? — подозрительно уточнила я.

— Ну, возможно, кто-то, кто не идеально знает наречие горняков, попытался объяснить ситуацию на пальцах…

— Морис!!! — заорали мы хором.

— Что Морис? Ну что? Я нам, между прочим, пьянку халявную выбил! Радовались бы…

И мы радовались! Сначала мы радовались весь вечер, обильно заедая питьё и запивая еду. Потом мы радовались добрую половину ночи, а потом, когда остались самые стойкие, продолжили радоваться, обнимая бочонки с пивом вместо друзей.

И Когтистая лапка не соврал: пиво горняки и правда варили отменное!

Неудивительно, что утренний выезд превратился в обеденный, потом в ужинный и, наконец, перенёсся на следующий день.

— Не, я никуда с вами больше ни-ни! — заявил нетрезвый горняк, путая родное наречие с нашим языком. — Меня тут люу-у-у-бят, уважа-а-а-ают!

— Мы тебя тоже любим и уважаем! — клялись мы.

— А вот раз любите, то и не замайте!

Но когда к концу недели час отъезда, наконец, пробил и стало ясно, что горняк не шутил, веселья поубавилось. Мы тащились вниз по размытому дождём серпантину в запряжённой трофейными лошадьми телеге и никак не могли найти подходящих слов.

— Так я не понял… Нет, я не понял… — Морис то и дело порывался спрыгнуть с экипажа и припустить обратно к селению на своих двоих. Он злился сильнее всех: именно его Мелкий выгнал на рассвете из избы, когда Мори явился звать его в дорогу. Поскольку обнаружил горняка друг в объятиях сразу трёх очень и очень крупных женщин, не оставалось сомнений: спасителя племени будут любить и уважать планомерно и до конца его счастливых дней. — Вот мерзавец! Нет, ну вы видели?! Друзей на бабу…

— На трёх, — поправил Вис.

— Да хоть на четырёх! Где ж это видано…

Я приобняла коротышку, и тот, подёргавшись для вида, перестал метаться, обнял меня в ответ и тихонько захлюпал носом.

— Он заслужил, Мори. Пусть уж останется здесь, будет счастлив…

Вис, не отпустивший с утра ни единой шутки (а это огого какой показатель!) ехидно ухмыльнулся и заявил:

— Нет уж, пусть страдает! С нами!

Я уж хотела одёрнуть зубоскала, как вдруг…

— Стойте! Сто-о-о-ойте!

Пришлось ухватиться за борта телеги, чтобы не вывалиться, а копыта лошадей, я готова покляться, оторвались от земли в то мгновение, как нагнавший нас Мелкий запрыгнул в воз.

— Нет, ну честное слово! — запыхавшийся горняк перевёл дух и, проверив, чтобы не было погони, улёгся на дно телеги. — Пить, жрать, женщин ублажать сутками… Дикий народ! Кстати, есть чё пожевать?