10

— Сколько ребенку лет? — хрипло спрашивает Аверин.

А в следующую секунду его глаза впиваются в меня. Жестко, цепко, до боли внимательно. Выжидающе.

Лгать не имеет смысла.

Он может проверить эту информацию за минуту. Достаточно открыть мое личное дело. Там все в подробностях.

— Год и два месяца, — говорю, едва двигая губами.

Наверное, я могла бы солгать в другом. Сказать, что это не его ребенок. Ну мало ли с кем еще у меня могли быть тогда отношения. Или с кем я могла оказаться сразу после него.

Но больше ничего выдавить не получается.

А еще понятно, что Аверин сам все понимает. По выражению его лица понятно. По тому, как ожесточаются черты. По тому, как сильнее проступают скулы и желваки, как стискиваются мощные квадратные челюсти.

И по глазам тоже его реакцию видно. Там такая тьма сгущается, что кажется, даже солнце меркнет от этого.

С математикой у Аверина все хорошо. Водить его за нос нельзя. Он считывает правду и так. Больше не задает ни единого вопроса. Ему не нужно.

Застываю в растерянности. Сейчас соображаю совсем туго. Под сердцем закручивается паническая волна.

Что мне делать? Что?..

Пальцы невольно сжимаются на ручке коляски.

Аверин молниеносно откликается на этот короткий, слабо различимый жест. Переводит взгляд туда.

Напряжение между нами зашкаливает. Ощущение, будто воздух вокруг электризуется.

А Миша безмятежно дремлет. Сонно потягивается. Сопит.

От этого контраст ощущается еще острее.

— Поехали, — вдруг говорит Аверин, снова смотрит на меня.

В его глазах сейчас полыхает нечто такое, от чего земля уходит из-под ног.

— Нет, — выдавливаю с трудом. — Я не могу. Нам домой надо. И…

Он выхватывает у меня коляску. Просто резко захватывает ручку, уводя ближе к себе. И хоть до этого момента казалось, держу крепко, сейчас сама не замечаю, как все ускользает из пальцев.

Аверин порывисто направляется в сторону своей машины. Катит коляску. А я бегу за ним, ощущая, как все сильнее накатывает отупляющая беспомощность, окончательно выбивая меня из колеи.

— Нет, стойте, — выдаю. — Вы что делаете?

Он останавливается и снова смотрит на меня.

Собираюсь продолжить. Как-то поговорить и…

Но он хватает меня за ворот пальто. Сзади. Тянет следом за собой, продолжая катить вперед коляску.

— Возьми сына, — говорит Аверин, открывает багажник.

Забираю Мишу, крепко прижимаю к груди.

Сыночек вымотался на прогулке. И после беспокойной ночи. Теперь он спит.

Рассеянно смотрю, как Аверин собирает коляску, укладывает в багажник. Захлопывает. После впечатывает твердый взгляд в меня.

— В машину.

Отрицательно мотаю головой.

Он шагает вперед. Вплотную ко мне. А дальше его тяжелая ладонь опускается на мой затылок. Ощутимо. Он не сжимает, не сдавливает. Но просто одного его прикосновения сейчас достаточно, чтобы по телу лавиной прокатилась нервная дрожь.

— Делай, как сказал.

— Но я… — начинаю и замолкаю.

Аверин больше ничего не говорит. Давление его ладони на затылок не становится сильнее. Никаких перемен. Вроде бы. И в то же время вдруг изменяется все.

Будто импульс исходит от него. Мощный, пресекающий любые попытки сопротивления на корню.

Аверину достаточно посмотреть. Очень внушительно получается.

И вот я уже послушно киваю.

Однако все же решаюсь произнести:

— Дома вещи, через час мне нужно Мишу кормить.

Рот Аверина дергается будто в судороге.

И я начинаю жалеть о собственных словах. Ведь этим напоминаю ему, сколько всего он пропустил.

Мужчина холодно бросает:

— Доставят.

Его ладонь перемещается с затылка на заднюю часть моей шеи. Очень ощутимо. Жестко.

Он слегка меня подталкивает.

Дальше иду сама.

Аверин открывает дверцу, помогает занять сиденье. И я замечаю, как его взгляд постоянно соскальзывает на сына. Как жестче сжимаются его челюсти в такие моменты.

Он в ярости. В бешенстве. И как бы не подавлял это сейчас в себе, до конца погасить эмоции не получается. Даже у него. Страшно представить, что будет, когда он перестанет их подавлять.

Аверин смотрит на меня.

Тело пробивает испарина.

— Вечером мы вернемся, — выдаю, когда нервы совсем сдают. — Сюда. Тут у Миши кроватка. Он к ней привык. Игрушки. Всего не доставить.

Аверин усмехается. Но никакого веселья в движении его губ нет. Криво выходит, мрачно. Скорее смахивает на звериный оскал.

— Ты не поняла, — хрипло говорит он. — Никуда ты не вернешься. А если вернешься, точно не сюда.

— Ты…

— Лучше молчи сейчас, — обрывает хлестко. — Я еще не решил, что с тобой делать.

Захлопывает дверцу перед моим лицом.