Глава 50

Прежде чем мы продолжили разговор, Эрэйн распорядился принести завтрак.

Вскоре в комнате появился столик с едой: нежные хрустящие тосты с вареньем, омлет с томатами, ароматный травяной чай для меня и крепкий кофе для него. Запах свежего хлеба и масла мягко наполнил комнату.

Он сам лично проводил меня по коридору, снова удостоверился, что внутри туалетной комнаты никого нет. Однако щеколду попросил не закрывать.

— Оставь открытой, — тихо сказал он.

Я кивнула.

Сделала всё необходимое, умылась, задержалась у зеркала на секунду дольше обычного, заплела волосы в косу. Потом вернулась в комнату.

От мысли, что мятежники всё ещё могут меня найти, внутри начинал подниматься мелкий, противный мандраж. Казалось, тревога поселилась под кожей.

Эрэйн заметил это сразу.

Он подошёл, крепко обнял меня, прижал к своей груди. Его ладонь медленно скользнула по моим волосам, он распустил косу, которую я так аккуратно затянула в туалетной комнате, и стал перебирать пряди.

— Ни о чём не беспокойся, Ассоль, — тихо произнёс он. — Даже если мятежники тебя найдут, я разберусь с ними.

Я сжала края его белой рубашки, уткнулась носом в ткань и вдохнула. Кедр. Сандал. Его личный, такой притягательный запах.

И мне правда — стало спокойнее.

Он усадил меня на кровать, придвинул столик с завтраком. Я посмотрела на еду. Пахло аппетитно. Но я точно знала: стоит мне поесть — и меня снова скрутит.

Эрэйн молча намазал тост маслом, добавил варенье и передал мне. Я тяжело вздохнула. Сделала первый укус. Запила травяным чаем.

Потом потянулась к омлету. Осторожно отрезала кусочек. Ела медленно, прислушиваясь к собственному телу.

Эрэйн ничего не говорил. Просто внимательно следил, чтобы я ела.

И с каждым кусочком я вдруг осознавала, насколько голодна. А ещё, что привычная тошнота не приходит.

Я замерла.

Видимо, всё удивление отразилось на моём лице, потому что он сжал мою руку.

— Что такое, Соль?

— Мне… не плохо, — прошептала я. — Раньше я почти ничего не могла есть. Меня тошнило сразу. А сейчас… сейчас нет. Может, это временно. Может, желудок просто ещё не понял. Но я уже забыла, что значит есть без тошноты.

Он погладил мою руку, затем потянулся через столик, аккуратно заправил выбившуюся прядь мне за ухо и провёл пальцами по щеке.

— Может быть, рядом с истинным тебе станет легче.

Я невольно улыбнулась.

Мы доели завтрак в тишине. Спокойной, не давящей.

Когда закончили, нужно было переодеться. Я подняла взгляд на Эрэйна, он устроился в кресле и явно никуда уходить не собирался.

Я покраснела.

Отвернулась. Сняла халат. Потянулась к брюкам, надела их. Только потом стянула сорочку.

Позади послышался тихий вдох.

В следующую секунду я почувствовала тепло его тела у своей спины. Он подошёл так близко, что по коже пробежали мурашки.

Его ладонь медленно провела по выступающим позвонкам, очертила плечи. Он перекинул мои волосы на одно плечо и оставил горячий поцелуй на выступающих косточках. Снова провёл руками по плечам, по рукам — до самых локтей.

Моё дыхание сбилось.

Он молча взял рубашку со спинки кровати и сам надел её на меня. Развернул лицом к себе. Медленно застёгивал пуговицы одну за другой.

Под грудью должен был быть пояс, но он его не взял.

Вместо этого помог надеть жакет.

Потом развернул меня снова спиной к себе и усадил на стул. Взял расчёску.

Начал заплетать мои волосы.

И в этом было что-то настолько неожиданно нежное, что у меня защемило внутри. Я вдруг вспомнила руки матери, как она заплетала меня в детстве. Как я сидела маленькая, терпеливо ожидая, пока она закончит.

Горечь подступила к горлу.

Эрэйн, кажется, почувствовал перемену. Закончив косу, он сжал моё плечо, обошёл и встал передо мной. Поднял мой подбородок, провёл пальцем по нижней губе.

— Я хотел сказать тебе… Нам удалось спасти твою мать. Она жива.

Я резко вскочила.

Он тут же перехватил меня.

Я дышала жадно, не веря.

— Успокойся, Соль. Тебе нельзя волноваться. Поэтому я и боялся говорить сразу. Пока она спит. Лучше её не будить — она слишком истощена.

— Что с ней? Как? Как тебе удалось? — вопросы посыпались один за другим.

Он мягко усадил меня обратно на кровать. Сам сел напротив, в кресло.

— Нам нужно поговорить, — он подождал пока я успокоюсь, а потом продолжил. — Те люди, чью магию огня ты почувствовала… это были демоны. На них наложили иллюзию. К сожалению, в Лунном клане оказалась предательница с очень большим магическим резервом. Это она скрыла их личину. Когда мы напали и сняли морок, то нашли… огненную драконицу, сидящую на цепи.

Я замерла.

— Я думаю, — продолжил Эрэйн, — что твоя мама не просто так обернулась.

Я закрыла рот рукой.

Я понимала. Мама могла выпустить драконицу наружу только в одном случае — если другого выхода не было. Если её загнали в угол. Если ей угрожало что-то помимо смерти.

Возможно… они хотели её изнасиловать. От этой мысли меня прошиб холод. Обратившись, она спасла себя от насилия.  Эрэйн не произнёс этого вслух. Но это и так было понятно.

Он протянул мне чашку чая. Подождал, пока я сделаю глоток. Только когда мои руки перестали так сильно дрожать, он продолжил. Подался вперёд, поставил локти на колени, сцепил пальцы в замок.

— Её уже осматривал лекарь. С ней всё будет в порядке. С демонами мы разобрались.

Я кивнула. Потом тихо спросила:

— Как так вышло… что этот парень — твой брат?

Эрэйн некоторое время молчал, словно решая, насколько глубоко стоит открываться.

— У бывшего императора, моего отца, не было жены, — наконец сказал он. — Но было много любовниц. И каждая из них была… по-своему особенной. И каждая родила ему ребёнка.

Я нахмурилась.

— Он создавал армию полукровок, — добавил Эрэйн.

Я не могла в это поверить.

Каждый в Империи знал: кровь должна быть чистой. Это вдалбливали с детства. Император, его отец, его прадед — все пропагандировали чистоту магии и крови. Никаких смешанных браков. Никаких союзов между кланами. Только внутри своих, чтобы сохранить силу.

И теперь я слышала, что сам бывший император нарушал собственные законы.

Это казалось безумием.

— Он хотел вывести нужную ему магию, — продолжал Эрэйн спокойно. — Создать воинов, которые сочетали бы в себе силу разных кланов. Они должны были стать его личной гвардией. Не гражданами Империи. Не равными. Его собственностью. Рабами. Он планировал надеть на всех нас ошейники.

Меня пробрала дрожь.

— Ты сказал… нас?

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Я тоже полукровка, Ассоль. Я не чистокровный дракон. Вернее совсем не дракон.

Сердце гулко ударило.

— Подданные не готовы к этому, — продолжил он. — Поэтому я скрываю правду. Но я хочу поменять взгляды на чистоту крови. Верю, что полукровки — это наше будущее. Демоны знают, как бороться с магией чистых кланов. Но перед смешанной силой они могу не устоять.

Я слушала, затаив дыхание.

И вдруг поняла.

— Наш ребёнок… — прошептала я.

— Тоже будет полукровкой, — мягко сказал Эрэйн. — Мы узнаем, какой именно силой он будет обладать, только когда родится.

Я опустила взгляд на свои руки.

— И ему будет непросто, — добавил он. — Поэтому я меняю законы, чтобы ты и наш ребёнок жили спокойно.

Я не удержалась и подошла к нему. Он притянул меня еще ближе и усадил к себе на колени. Обнял меня так, словно закрыл от всего мира.

А еще Эрэйн хотел защитить меня от этой информации. Я видела это. Но я сама настояла — я хотела знать правду.

Он рассказал о супруге Кайдена — Каллисте, которая была фениксом. Но это я знала. О супруге Керрана — оборотнице кошки. О своей сестре, Кире, в которой проснулась ментальная магия древнего клана Змей — уничтоженного ещё его прадедом. Он рассказал мне о многоликой Аннабель.

Мы говорили долго.

А потом он рассказал о своём детстве.

Когда ему исполнилось восемнадцать и его сила полностью раскрылась, бывший император понял: сын слишком силён. Рано или поздно он вызовет его на дуэль.

Поэтому приказал отравить его, а тело выбросить в Гиблый лес, чтобы хищники разорвали его и не осталось следов.

Я сжала пальцы до боли.

— Я не умер, — спокойно сказал Эрэйн. — В том лесу жила девочка. Маленькая, чумазая, нелюдимая, ей было тогда около семи. Я назвал ее Аннабель. Ее тоже изгнали, потому что она не была как все. Она могла менять лицо. Принимать личину любого человека. Она выжила среди чудовищ. И спасла меня. Теперь она мне как сестра, — сказал он. — И я обязан защищать её так же, как защищал бы родную.

Потом он говорил о Кире. О девушках, которых его отец использовал и ломал. О тех, кому он теперь помогает.

Потом вспомнил ещё об одной женщине.

— У меня была личная провидица, Хормель. Демоница. Она помогала управлять Империей. Её предсказания спасали тысячи жизней.

— А сейчас? — тихо спросила я.

— Сейчас она отошла в Бездну. А этот дар перешёл пятилетней девочке, Шани. Но она ещё слишком мала. И не справляется. Но об этом ты знаешь.

Я кивнула ему, но сама молчала… просто сидела и слушала.

Передо мной был не просто император. Передо мной был человек, который выжил несмотря ни на что, которого предали, которого пытались убить. Который сам был оружием в руках отца — и сумел не стать чудовищем.

И я вдруг поняла, насколько огромную ношу он несёт. И насколько одиноким он, должно быть, был всё это время.

Я слушала его и внутри меня всё переворачивалось.

Десять лет. Почти десять лет он прожил в Гиблом лесу. Почти мальчишкой. С названной сестрой. В лесу, где выживают не сильнейшие, а самые отчаянные. Где каждый день может стать последним. Где нет ни трона, ни власти, ни слуг — только борьба за выживание.

Он был сыном императора. Наследником. Его растили в роскоши. А потом попытались отравить, выбросили умирать, как падаль.

И он выжил. Не сломался. Не сошёл с ума. Не превратился в чудовище. Хотя когда стала проявляться сущность, именно Аннабель была рядом и помогала ему оставаться человеком, когда он был в теле зверя. Она звала Эрэйна, не давая тому превратиться в хищника окончательно.

А потом был долгий путь, когда Эрэйн собирал сторонников. Искал тех, кто верил в другую Империю. Рисковал. Поднимал мятеж против собственного отца. Был, по сути, мятежником. А теперь сам страдает только уже от других мятежников.

И теперь… в глазах большинства он узурпатор.

Отцеубийца.

И никто не знает правды. Никто не знает, что его отец жив — заточён, но жив. Никто не знает, что родную мать Эрэйна убил его собственный брат по отцу.

Ройсберг — так звали того парня — слишком любил отца. Любил слепо. Безоговорочно. Верил каждому его слову, каждому обвинению, которое тот бросал в сторону Эрэйна.

А по сути, Ройсберг был слишком молод, чтобы увидеть истинное лицо своего отца. Слишком неопытен, чтобы понять, как тонко и умело им манипулировали. Для него отец был не тираном, не честолюбивым стратегом, не человеком, готовым пожертвовать собственными детьми ради власти. Для него он был кумиром и опорой.

И в этом была трагедия.

Потому что Эрэйна предательство уже коснулось. Он успел увидеть, как близкий человек, его родной отец, способен отдать приказ на убийство собственного сына. Он знал цену любви, замешанной на власти. Он слишком рано понял, что для их отца дети — не дети, а инструменты.

И что бывший император даже Эрэйна не собирался оставлять в наследниках, как говорил всегда и всем.

Потому что Эрэйн — бастард. Сын без имени. Без законного права.

Пока он был удобен — он был наследником. Сильным, перспективным, гордостью Империи. Но это «пока» всегда имело срок. Рано или поздно его отец всё равно взял бы законную жену. И сын, рождённый в официальном браке, стал бы единственным истинным наследником.

Эрэйн нужен был как весомое оружие в войне с Демонами, но и то… бывший император испугался его силы. Испугался в итоге, что если Эрэйн проявит себя на войне и выйдет героем, народ пожелает видеть на троне именно его. Бывший император не мог допустить такой популярности своего бастарда. Он должен быть лишь теневым оружием, рабом: сильным, но недостаточно; умелым, но не совсем.

И об этом Эрэйн узнал… уже умирая. Когда отец проткнул его грудь отравленным клинком, а потом и вовсе располосовал всю грудь.

Когда его тело, ещё тёплое, но почти безжизненное, сбрасывали в Гиблый лес — как ненужную вещь.

Предательство стало последним, что Эрэйн услышал перед тем, как его выбросили умирать.

И от этой мысли у меня внутри всё сжималось.

А Ройсберг ещё жил в иллюзии. И потому теперь они по разные стороны баррикад.

Какая невыносимая пропасть между двумя мальчиками, которых изначально превратили в оружие.

Я сидела и чувствовала, как у меня сжимается грудь.

Каким нужно быть сильным, чтобы всё это выдержать?

Сколько раз Эрэйн оставался один на один со своей болью?

Сколько раз делал выбор не из добра и зла — а из меньшего зла?

Эрэйн говорил спокойно. Почти отстранённо. Но я видела — это не равнодушие. Это дисциплина. Это умение держать лицо.

Император не может позволить себе слабость.

А я видела мужчину. Мужчину, которому пришлось слишком рано повзрослеть. Которому пришлось убивать. Которому пришлось принять, что родной брат — враг. Которому пришлось скрывать собственную ипостась. Которому приходится каждый день нести бремя власти на своих плечах.

Я сжала кулаки. Он не нуждался в жалости — я это понимала. Жалость унижает. Жалость делает слабым. Но как же я хотела… Как же мне хотелось дать ему не жалость, а опору.  Поддержку. Чтобы Эрэйн знал — дома ему не нужно быть императором.

Дома можно быть просто мужчиной, который устал, которому больно.

Я положила ладонь на живот.

Я уже знала, что никогда не поступлю так со своим сыном или дочерью. Каким бы он ни родился. Полукровкой. Не драконом. С чужой магией. С непонятной силой.

Я буду любить его.

Без условий.

Без требований.

Без ожиданий.

И никогда не превращу в инструмент.

В груди стало горячо. Вот почему Эрэйн меняет Империю. Не ради власти.

Но ради будущего.

Ради детей, которым не придётся выживать в Лесу.

Ради полукровок, которых не закуют в рабские ошейники.

Ради того, чтобы брат не становился врагом.

Время перевалило за обед. Эрэйн ненадолго вышел, отдавая распоряжения, а я осталась одна.

И всё прокручивала в голове. Честолюбивые драконы. Двойные стандарты. Чистота крови — как оправдание жестокости.

Сколько же боли было принесено? Еще одним потрясением стало, что Огненных драконов тоже уничтожили из-за надуманного страха. Прадед Эрэйна боялся потерять трон и считал Огненных слишком сильными. И с подачи Демонов уничтожил некогда мирный клан.

Я больше не могла злиться на Эрэйна за то, что он затеял фиктивную свадьбу. Я вообще больше не могла на него обижаться. Теперь я знала всю правду. И о том, как его отравили и как он искал меня по туманному предсказанию, но нашел, когда было поздно (и я была замужем) и как его дикая сущность рвалась из него. Как он не понял, что мы истинные, хотя его вело от меня и моего запаха, что я так хорошо прятала не то, что связь, а даже свою драконицу.

Вся эта правда горчила и отдавала запахом тлена.

Как же ужасно, что, когда Империя стоит на пороге войны с демонами, а кланы так разрозненны, более того — соперничают друг с другом и даже воюют.

И даже то, что сделал Эрэйн, даже то, как он избавился от мятежников в столице, не отвернуло меня от него. Я понимала его. Понимала, почему он действовал жёстко. Понимала, что иначе нельзя было сохранить порядок.

Но даже на этом судьба всё равно подкидывает ему… нам проблемы.

Нам придётся вместе сражаться за жизнь нашего малыша.

Когда Эрэйн вернулся, я уже знала: больше молчать нельзя. Теперь, когда метки не было, я могла говорить свободно. И пришло время рассказать ему всё, что произошло со мной.