Глава 10

25 мая 1892 года, Аббас-Туман

Я отхлебнул кваса и удовлетворенно крякнул.

Белый, кислый, на муке.

Такой я только в детстве, еще в прошлой жизни, у бабушки пил. На нем, к слову, и к окрошке пристрастился. И с тех пор не переносил кефирную ее версию. А тут — вон его сколько — вдоволь.

Мама не спешила покинуть Аббас-Туман. Так прямо и заявила:

— Хочу после столицы отдохнуть. Места тут явно целебные. Быть может, даже волшебные.

— О да, — подыграл я. — Я слышал, что в отдельных высокогорных аулах случаются удивительные старожилы, которые и сто, и двести лет живут.

— Серьезно? — оживилась мама.

— Конечно, — кивнул я максимально серьезно. — Что им, жалко, что ли? Напишут, что попросят в метриках. Если бы у нас в империи платили всеобщую пенсию по старости, могу биться о заклад, количество старожилов и пенсионеров в здешних местах сильно превышало их реальное количество. А то и все население разом.

— Как хорошо, что у нас этой пенсии нет, — усмехнулась мама.

— Как знать? — пожал я плечами. — Это удивительно выгодная штука.

— Серьезно? — переспросила она, явно не поверив.

— Конечно. Вот смотри. Сейчас 1892 год. Допустим, с первого января следующего года отец вводит в России обязательную общую пенсию. Но вводить ее нужно с умом. Сколько у нас сейчас люди в среднем живут? Тридцать — тридцать пять лет?

— Не могу даже предположить, — покачала головой императрица.

— Тут перепись надо проводить и оценивать. Допустим, тридцать лет в среднем живут наши люди. Повторяю — в среднем. Крестьяне. Но аристократы и прочие подольше. Пусть будет сорок — сорок пять. Вот срок в сорок пять лет и поставить как возраст выхода на пенсию. Очень важно выдержать баланс, чтобы людей, выходящих на пенсию, можно было в относительном достатке увидеть своими глазами, но их получалось существенно меньше тех, кто не дожил.

— И в чем выгода? — с явным непониманием в глазах, спросила мама.

— Создаем пенсионный фонд, который собирает взносы. Маленькие. С них и платить. Допустим, рабочий получал десять рублей в месяц. Пять процентов он с них делал отчисления. Это пятьдесят копеек. Начал работать он в восемнадцать лет. Вышел на пенсию в сорок пять. Двадцать семь лет стажа и… — я задумался, считая в уме, — двадцать семь на двенадцать… это у нас двести семьдесят и пятьдесят четыре… то есть, триста двадцать четыре месяца по полрубля. Итого сто шестьдесят два. Вот. Все эти годы деньги, которые он сдавал, крутились и вкладывались. Через что превратились в двести пятьдесят или даже триста рублей. Даже если платить ему по десять рублей это два года. Но я бы платил половину зарплаты, то есть, по пять рублей. Что уже четыре года.

— А если кто проживет дольше?

— Для этого и нужно, чтобы пенсионный возраст был реалистичный, но большой и процентов семьдесят населения его не достигало. Чтобы за счет их взносов платить долгожителям. Но главное не это. Главное это то, что пенсионная система позволяет первые лет двадцать — двадцать пять вообще ничего никому не платить, аккумулируя огромные средства и используя их для внутренних вложений, как пример. В заводы там. В железные дороги. И так далее. А потом да, придется платить. Но в целом пенсионная система будет себя окупать и продолжит приносить огромную пользу за счет этих самых вложений.

— Интересно… — задумчиво произнесла Мария Федоровна.

— При этом ее можно будет подать как социальную защиту и вообще благую штуку. Но это гуманный вариант. Так-то можно ввести ее обязательную и заставить людей платить пенсионные взносы. Всех.

— Как еще один налог?

— Именно. Но без социальных потрясений.

— И много денег получится собрать?

— У нас сейчас около ста — ста десяти миллионов населения. Пусть три четверти — это дети и старики. Опираемся на двадцать пять миллионов для удобства счета. В месяц по полрубля с каждого это двенадцать с половиной миллиона. В год сто пятьдесят миллионов рублей.

— Ого! — только выдохнула Мария Федоровна. Доходная часть бюджета за 1891 год составила без копеек миллиард. А тут такое подспорье.

— Это по полрубля если. И без переписи мало что можно сказать точно. Но даже если мы урежем и эту сумму вдвое — все равно — приятно и очень полезно. Согласись, если мы начнем вкладывать по семьдесят миллионов рублей в заводы, порты и пароходы ежегодно — это довольно скоро аукнется. Даже если всего какие-то жалкие семьдесят миллионов.

Мама молча кивнула, принимая идею.

— Главное, не забывать кричать на каждом углу и из каждой газеты о том, что царь-батюшка наш и царица-матушка спать не могут — все думают о народе и его благополучии. Заказывая регулярно статьи в газетах. А то если на самотек пустить, то злые языки обязательно гадостей придумают и все обгадят. — продолжил я.

— Ты стал интересно мыслить, сынок. — задумчиво произнесла Мария Федоровна.

— И первые деньги я бы вложил в добычу нефти и ее переработку с запретом вывоза сырого продукта.

— Так вот чего ты задумал? — улыбнулась она.

— Что именно? Не понимаю, о чем ты говоришь. — с выражением недоумения на лице поинтересовался я. Наигранно, но вполне натурального.

— Эти дельцы из Тифлиса.

— А… да нет… хотя, ты, пожалуй, права. Самим держать нефтяную добычу нам неприлично, а вот акции добывающих компаний — вполне. Особенно если получится заплатить за них деньгами пенсионного фонда. Нашего.

— Взрослеешь, сынок. — еще шире улыбнулась Мария Федоровна. — Раньше бы ты или согласился, или отрицал, а сейчас пытаешься эту мысль приписать мне. Любопытно. С ним могло и сработать.

— Ну извините, — развел я руками. — В конце концов, а что такого?

— Ничего такого. Молодец. — вновь став серьезной, произнесла она. — И много у тебя таких мыслей?

— Хватает. Впрочем, какой в этом всем смысл?

— Позволь мне это решать. — с металлом в голосе отрезала императрица, давая понять, что повторно давить на жалость не стоит.

— Не любите вы театр мама. Не любите. — улыбнулся я.

— Так и не превращай все в балаган.

— Есть не драконить императрицу, — рявкнул есть и взяв под козырек, щелкнул пятками сапог.

— Клоун, — фыркнула Мария Федоровна, впрочем, беззлобно. Было видно, несмотря на слова, ей такая манера моего общения нравилась.

— Подчиненный, перед лицом начальствующим, должен иметь вид лихой и придурковатый. — продекламировал я. — Как нам и завещал Петр Алексеевич.

— Придурковатый, говоришь? Ты лучше мне скажи, зачем ты перестрелку устроил в ущелье?

— Какую?

— А их было много? Мне донесли только об одной.

— Ах это… — наигранно произнес я. — А что, нельзя было?

— Что значит нельзя? Ты людей пострелял!

— Разбойников.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. Они перевозили двадцать тысяч рублей золотыми империалами. В горской одежде. Вооруженные современными армейскими винтовками, явно украденными со складов. И таились как могли. Тут скорее актуален вопрос другой. Куда или кому они те деньги везли?

Мария Федоровна промолчала, задумчиво глядя на сына.

— Тебе кто донес?

— Это имеет значение?

— Разумеется. Скорее всего, это сделал тот, кому эти деньги и предназначались. Остальные едва ли бы и узнали об этом происшествии. Кто нас там мог видеть? Мы убили всех. Казаки не болтали. Местные обитатели Аббас-Тумани ничего не видели и не знают. Привезли трофеи — да, но оружие мы могли купить, а деньги я никому не показывал и не называл, как и казаки. А тут такая точность… Мда… Этот дурачок взял и сам рассказал, что ему взятку не довезли. Какая незадача. — хохотнул я. — Жадность сгубила.

Мама скривилась в усмешке.

Холодной.

Задумчивой.

Скорее даже печальной.

— Михаил Николаевич предложил оставить тебя здесь, — после долгого молчания, произнесла мама.

— Это неожиданно. — холодно произнес я. — И чем же я ему не угодил?

— Почему не угодил? Он высказался по поводу того, чтобы назначить тебя наместником Кавказа, вернув ради тебя эту старую должность. И традицию. Все же сложные места и требуется разумный, преданный трону человек.

— Надеюсь, ты ему отказала?

— А ты этого не хочешь?

— Допустимо. Но только при условии, что вы с папой позволите мне взять Медею в жены. Сам брак ее Синод легко расторгнет при желании, как фиктивный. Так-то дело плевое.

— Не глупи!

— Какое предложение, такой и ответ, — произнес я, пожав плечами.

— Почему?

— Для графа де ля Фэр этого слишком мало, а для Атоса — слишком много. — холодно и максимально ровно ответил я. — Фактически это означает ссылку. Лучше я в Америку уеду, чем тут куковать стану.

— Он это не воспринимал как ссылку.

— Он был младшим братом, который не попадал в общую атмосферу безудержного либерализма, что кипела в его семье. Его сюда, на Кавказ, именно сослали. Ибо консервативен и умен. Мог помешать их мечте провести либеральные реформы. А меня тут прятать зачем? Я не либерал, но так и сейчас в этом никакой беды не видится. Или что? Поясни. Я не понимаю смысла этого назначения. Чтобы что? Если я начну наводить тут порядок, то вы сами с папой меня и снимите.

— Отчего же?

— Тебе знакомы такие фамилии как Ермолов, Засс, Бакланов и прочие?

— Мясники. Да. Я про них слышала.

— Кавказ уважает только силу, мама. И будь уверена — я ее не постесняюсь применять. Выжигая каленым железом всякий сепаратизм и религиозный фундаментализм. Крови придется проливать много. Вы с папой к этому не готовы. Просто потому, что не контролируете либеральную общественность и их газеты с журналами. И она начнет вас жрать поедом. С выдумкой и талантливо.

Мама хмыкнула.

Загадочно.

И отстала…

— И как он отреагировал, — чуть попозже спросил Михаил Николаевич.

— Болезненно. Резко.

— Не захотел?

— Начал ставить условия. Неприемлемые.

— Условия? — удивился великий князь.

— Потребовал разрешить ему взять в жены Медею и дать карт-бланш по наведению порядка в духе Ермолова, Засса и… как его… Бак… Бан…

— Бакланова?

— Да. Бакланова.

— Отлично! Давно пора! Вы, я надеюсь, согласились?

— О боже! Михаил Николаевич, и вы туда же?

Великий князь хохотнул добродушно, но глаза были предельно серьезные, выдавая то, что он шутит для вида. Повисла неловкая тишина. И он, чтобы снять это напряжение, поинтересовался:

— А что он ответил на расстрел разбойничков?

— Сказал, чтобы я присмотрелась к доносчику, так как ему те деньги и назначались, видимо. Остальные бы о том и не узнали.

— Ха!

— Да-да, я помню. Вы также говорили.

— И сколько там было?

— Двадцать тысяч золотом.

— Неплохо, да. Мария Федоровна, я повторюсь, соглашайтесь на условия Георгия Александровича и ставьте его наместником Кавказа. Доверьтесь моему опыту — дым тут будет стоять коромыслом, но лет через пятнадцать — двадцать более тихого и лояльного короне региона в России будет не найти.

— Кто бы дал нам эти пятнадцать-двадцать лет, — покачала она головой…

* * *

— Иосиф, — позвал ученика преподаватель. — Пойдем, с тобой хотят поговорить.

— Кто? — удивился мальчик. Его мама работала и едва ли могла прийти, а больше у него тут никого и не было.

— Гостья. И прошу, будь почтителен.

Юноша кивнул и последовал за преподавателем в кабинет смотрителя Горийского духовного училища. Руководителя его, то есть. И там на стуле сидела молодая женщина.

— Вот, Медея Иосифовна, привел мальчика, как вы и просили.

Он напрягся.

— Благодарю, — ответила она, с интересом рассматривая гостя. — Иосиф Виссарионович Джугашвили? Вас так зовут?

— Да. — несколько неуверенно ответил он.

— Ваш отец был сапожником, а мать крестьянкой?

— Да. — нехотя и прямо через силу произнес юноша.

— Тогда это письмо для вас. — сказала она и протянув конверт. — От великого князя Георгия Александровича. Вы, молодой человек, сумели его заинтересовать, и он положил вам личную стипендию в размере двадцати пяти рублей ежемесячно.

Парень выпучил глаза от удивления.

Ему уже платили три рубля ежемесячной стипендии, как способному, но нуждающемуся ученику. А тут ТАКИЕ деньжища! Которые позволяли им с мамой хорошо питаться, немало облегчая им жизнь и труд.

Он искренне поблагодарил рыжую тетю и был выведен из кабинета. Потрясенный и удивленный до крайности.

— Признаться, я глубоко удивлен таким решением Георгия Александровича. — произнес руководитель духовного училища. — Он ведь его лично не знал и не запрашивал никаких характеристик.

— Его императорское высочество порой делает странные, только ему понятные шаги. — мягко улыбнувшись, ответила Медея. Она и сама не понимала этого поступка, но не перечила.

Впрочем, она не осуждала и не задавала лишних вопросов. Ей очень понравилось то, что великий князь даже после расставания продолжал участвовать в ее жизни и запросил детали на ее супруга, дабы при случае его перевести в Санкт-Петербург. И к судьбе иных людей, которых случайно «зацепило» внимание ее бывшего любовника, она относилась с пониманием и даже теплотой…