Глава 9

15 мая 1892 года, Аббас-Туман

Весна уже собиралась перейти в лето.

Я же ждал.

Шереметев подтвердил передачу по линии фельдъегерей продуманного нами провокационного пакета. Точнее, Сергей Алексеевич хотел как-то оправдаться за патроны, а я спровоцировать родителей на активность. Но не сам.

Я им не писал.

Специально. Закладывая на будущее «обиженку», дескать, бросили кровиночку подыхать в дыре. Пусть уже они оправдываются. А то мама может развернуться. Я ведь теперь другой.

Нет, технически я все еще ее сын.

Телом.

И генетически, хотя, конечно, про генетику они тут ни сном, ни духом. Но вот умом-то я другой человек. И она почти наверняка будет крайне подозрительной. Да и память от старого Георгия сохранилась лишь частично.

В общем — я переживал.

А чтобы не дергаться — работал. В частности, изучал трофеи. Весьма надо сказать пестрые.

Мы там, в ущелье взяли два французских револьвера Шамело-Дельвинь. Крепкие. Добротные машинки с архаичной перезарядкой и вполне приличным самовзводом. Ну и один австрийский Гассер[8].

Это по револьверам.

С остальным — такая же солянка. Казалось, что отряд был собран из людей, каждый из которого вооружался самостоятельно. Это создавало немалые проблемы в снабжении патронами, но давало мне пять «манлихеров», четыре разные «мартини-генри» и парочку османских «маузеров»[9]. Три типа винтовочных патронов на такой маленький отряд — явный перебор. Притом никакого особенного смысла в такой пестроте не наблюдалось.

Видимо, заработали и купили кто что хотел. Ворованное со склада, разумеется. Потому что все образцы имели штампы военной приемки.

Никакой особенной пользы от них не имелось. Патронов-то не раздобыть. Но мне были крайне интересно покопаться в их конструкциях. Особенно меня впечатлил «манлихер». Он мне показался просто гениальным. Как затвор, так и пачечная модель заряжания, с которой я раньше никогда не сталкивался…

— У нас гости, — произнес Ермолай, выводя меня из задумчивости.

— Кто?

— Кажется, дождались. Добрая половина полка сопровождает, не меньше. Сложно точнее сказать. Далеко. Так-то может и полк целиком.

— Экипажей много?

— Я дюжину насчитал.

— Хорошо. Ребят подготовь. Пусть чистое наденут и… ну не знаю, умоются, что ли. — улыбнулся я. — Причешутся. Это мне вы такими нравитесь, а гости могут оказаться с натурой, изнуренной балами и шампанским.

Ермолай хохотнул.

И кивнув, испарился. Я же аккуратно разложил перед собой детали французского револьвера, взял книгу — учебник по обработке металлов, и начал читать ее. Старательно делая вид, что это самое интересное чтиво за всю мою жизнь. Ну а что? В задуманном мною сценарии это выглядело вполне подходяще.

Минут через десять появились первые всадники.

Мои казаки, оба медика и персонал уже построился. Я же продолжал сидеть в плетеном кресле и читать книгу.

Нарочито.

Подчеркнуто.

В какой-то степени даже нагло.

Еще две минуты. И въехал первый экипаж. Открытый. В котором сидела мама и смутно знакомый дедушка в генеральском мундире. С трудом, но память подсказала: «Михаил Николаевич, великий князь и брат деда, бывший наместник Кавказа».

Больше я о нем не знал ничего. Видимо, та часть воспоминаний, которая отвечала за общение с ним, оказалась стерта, когда моя личность загружалась в эту «черепную коробку».

Я продолжал сидел.

Еще и принял вид надутого пингвина.

Несколько секунд спустя Марии Федоровне уже помогли выйти из экипажа. А дедуля на удивление ловко справлялся сам.

Мама смерила меня взглядом.

Холодным.

Жестким.

Я ответил ей тем же. Вызвав смешок Михаила Николаевича. После чего она произнесла:

— Сынок, ты не рад меня видеть?

— Рад. Бесконечно рад. Но у меня процедуры и режим. Сейчас по распорядку прием солнечных ванн. Еще три минуты двадцать семь секунд.

— В тени? — холодно усмехнулась она.

— Горное солнце опасно и легко может сжечь неподготовленную кожу. Так что, ваше императорское величество, я бы рекомендовал вам наслаждать им, укрывшись зонтиком. Иначе можно оказаться обмазанной сметаной и страдать от облезающей кожи.

— Он прав, — встрял, добродушно улыбаясь, Михаил Николаевич. Его откровенно забавляла эта сцена. Мария Федоровна кинула на него огненный взгляд, почти взбешенный. Но он лишь пожал плечами: — Как вам будет угодно, но моя супруга постоянно обгорала. Горное солнце коварно.

Она поджала губы, собираясь что-то сказать, но тут раздался свисток. И находившийся рядом со мной слуга сообщил:

— Время, ваше императорское высочество.

— Благодарю, — ответил я.

Встал.

С показным облегчением отложил книгу, не забыв засунуть закладку. И потянувшись, направился к маме.

Подошел.

После чего изобразил панамкой характерный жест мушкетера, который видел в фильмах. Ну, когда они шляпой пол подметают зачем-то.

— Прошу простить меня. С ума схожу от скуки. Вот — начитался Дюма. «Три мушкетера» просто удивительный роман! Остросюжетная история о том, как бедный Ришелье вынужден спасать Францию при активном противодействии четырех великосветских алкоголиков и проходимцев.

Михаил Николаевич откровенно засмеялся. Сдержанно, но искренне. Мария Федоровна же холодно усмехнулась и спросила:

— Зачем ты читаешь дрянные книги, сынок?

— Всецело согласен! — охотно произнес я. — Вся соль в том, что никак нельзя понят дурна книга или нет, пока ты ее не прочитаешь.

— Думаешь? — усмехнулась императрица, отлично поняв намек.

— Никак нет. Процедурами лечебное думание мне не назначено.

Мария Федоровна посмотрела на лейб-медика Левицкого. Тот стоял бледный как полотно с выпученными глазами.

— Что же вы, Александр Яковлевич, не прописываете лечебное думанье своим подопечным? — с холодной усмешкой спросила императрица.

Он промолчал.

Просто промычал что-то неразборчиво, не в силах ответить внятно. В такой ситуации что ни скажешь — виновен окажешься.

— Хворает он, ваше императорское величество, — нашелся Айканов. — Видите, совсем плох. Ему бы отлежаться.

— Действительно, — холодно усмехнулась Мария Федоровна. — Совсем вы себя не бережете, Александр Яковлевич. Но за то, что сына на ноги поставили, благодарю. Вы всех нас этим очень обрадовали.

— Рад стараться ваше императорское величество! — гаркнул он.

Мария Федоровна перевела взгляд на сына.

— Что же мы на солнце стоим? Прошу следовать за мной. — произнес я и, взяв маму за руку, потянул ее в дом.

Она чуть вздрогнула от такой фамильярности, но руку вырывать не стала.

— Здесь очень скромно. — продолжил я. — Но не беда. Сейчас щей да каши наварят — откушаем.

Левицкий покачнулся.

Завуалированно при желании это можно было воспринять как намек на воровство и то, что кормили на излечении его плохо…

Вошли.

Императрица прошла по залу. Неспешно. Осматривая все. Потом заглянула в комнату сына.

Скорее она и хотела туда сразу нырнуть, но соблюдала приличия.

Пара секунд.

И она срисовала идеальный порядок. Который не навести просто так. Вещи лежат на своих местах и есть следы, говорящие о том, что и ранее они так лежали. Малые признаки. Часто едва уловимые. Но были и наблюдались достаточно отчетливо.

Она подошла к столу.

В стакане с карандашами все они были заточены единообразно и весьма ладно. У трех следы использования: грифель немного сточен. Рядом ручка с едва заметной капелькой чернил, засохшей на плоскости металлического пера.

Несколько толстых тетрадей.

Дневники.

Она их узнала сразу, даже не открывая. Ибо сама и прививала привычку их вести, даря в свое время эти тетради.

— Ты позволишь?

— Конечно, — охотно произнес я. — Никогда не читал чужих дневников. Буду признателен, если поделишься ощущениями.

Императрица вздрогнула.

Это прозвучало как пощечина. Хотя я оставался спокоен и даже равнодушен. Чуть помедлив, она взяла мой дневник. Немного подержала в руке, глядя на меня. И положила на место.

— Ты стал колючим.

— Колючим? Возможно. Но сначала я стал обреченным. Потом оказался выброшенным. — тихо произнес я. — Следом же… понимаешь, когда человека отправляют на свалку, у него появляется возможность подумать. Видимо, так колючки и выросли.

— Не говори так! — вскинулась Мария Федоровна, которую это задело.

— А что такого? Я смертельно заболел, и меня отправили в горы умирать в тишине и на свежем воздухе. Как великий князь я был списан. И у меня претензий нет. Все здраво. Хотя меня немного печалит то, что люди, которые еще совсем недавно говорили всякую чепуху и лесть по щелчку пальцев попросту забыли обо мне. Даже ты приехала сюда только встревоженная игрой, а не моим здоровьем.

— Сынок… — словно надломилась она. — я… я бы так и так летом приехала.

— Если так будет нужно для державы, я продолжу тут лечиться столько, сколько нужно. Хоть до старости. — продолжил я моральную атаку. — А вообще, думаю, мне лучше уехать в Бразилию и затеряться там среди диких обезьян. Все равно мне больше заняться нечем. Особенно сейчас, когда я стал лишним человеком. Флотом рулит один дядя, армией другие. Мы же с Мишей просто выведены за скобки. Но Миша и не рвется. Да-с. Хотя это и неплохо. Больше свободы и возможностей.

Мария Федоровна молча села на стул и начала массировать виски. В ее голове внезапно стала проясняться картинка ситуации, куда более страшная, чем она могла себе помыслить.

— Письма тебе не доходили? — наконец спросила она.

— Одно от Ники и одно от вас с Папа.

— И ты не ответил.

— Нет. А что отвечать? И зачем? На мне поставлен крест. То, что я выздоровел это скорее насмешка судьбы.

— И из-за этого ты начал безудержно стрелять?

— В том числе. Мне нужно было заместить злость, сжечь ее.

Мария Федоровна промолчала.

Взгляд ее стал мягче, даже в чем-то виноватый.

— Зря ты приехала. Зря… — покачал головой я. — В июне или июле я бы уехал в этнографическую экспедицию в Африку или Латинскую Америку и больше бы не возвращался.

— Что значит уехал?

— Мама, это не игра. — серьезно произнес я. — Мне довелось совершенно во всем разочароваться. Да, я барахтаюсь… но это так, больше от злости и упрямства.

— А что ты затеял с купцами?

— Ничего стоящего.

— И все же. Что?

Я промолчал.

Скрестил руки на груди и промолчал.

Мама с минуты меня изучала, чуть наклонив голову. После чего достала откуда-то маленький листочек и подглядев в него спросила:

— Медея. — прочитала она по слогам. — Кто она тебе?

— Подруга дней моих суровых. — продекламировал я. — Мы коротали вечера за игрой в шахматы.

— Интересно. И давно от шахмат заводятся дети?

— В шахматы можно играть по-разному. — пожал я плечами. — В конце концов, какое тебе до этого дело? Я выброшен на свалку. Утешился как мог. Врачи считали ее бесплодной. Но небеса рассудили иначе. Сейчас этот вопрос полностью закрыт — она замужем. Я все буду отрицать. Вы, я полагаю, тоже. Да и она обещала не шалить.

— Бесплодной? — выхватила ключевое слово императрица.

— Даже в отчаянной ситуации я не забываю, кем являюсь. — процедил я с презрением. — Этнографическая экспедиция мне и нужна, чтобы вырваться из этого плена обязательств и завести семью. И будь уверена, с Медеей я находился буквально в шаге от того, чтобы сбежать и больше никогда вас не тревожить. Осели бы где-нибудь в Североамериканских штатах под выдуманной фамилией и жили.

— А жили бы на что?

— Нашел бы. В конце концов — грабил бы караваны. — горько усмехнулся я, понимая, что шутку эту она не понимает и понять едва ли сможет. Поэтому развил в трагическом ключе. — Убили бы. Да и черт с ним. Не жалко.

Она поджала губы.

А я почувствовал, что я перегибаю. Поэтому чуть помедлив, подошел к столу и достал свой фельетон. Тот самый, про фантастику. И протянул его матери.

— Если была бы возможность, я бы зарабатывал головой. Вот — проба пера: пытался нащупать в себе дарование литературного критика. Но, как мне кажется, получилось слабо. Надо искать что-то еще.

Мама взяла эти три листа рукописного текста и вскинула брови. Я пояснил:

— Да-да. Почерк изменился до неузнаваемости.

Она поглядела на меня с подозрением и прищурилась. Я же скривился и потянулся к листам со словами:

— Впрочем, не стоит и этим с тобой делиться.

— Ну уж нет! — резко не сказала, а скомандовала она. — Сядь! — а потом, видя, как вспыхнули мои глаза, добавила: — Прошу, сядь. Я хочу это прочесть.

Я не подчинился. Просто отошел к окну и отвернулся, уставившись на то, как суетились драгуны, обихаживая лошадей. А она читала. Внимательно-внимательно.

Раздался легкий шелест. Она перевернула первый лист.

Потом второй.

И, наконец, хмыкнула. Но в этом коротком звуке было что-то особенное. Словно… интерес, что ли.

— Ты действительно так думаешь? — тихо спросила она.

— Да. Этот упадок вгонит нас в гроб. Люди вместо мечты о чем-то великом увлечены какой-то мутью, томными страданиями и насквозь гнилой мистикой.

— Твое выздоровление само по себе мистично.

— Сказочно, — поправил ее я. — Оно скорее сказочно. Словно насмешка Вселенной. Но я тут держусь той позиции, что даже если ты нашел метлу ведьмы, первым делом нужно выяснить, какая у нее грузоподъемность и запас хода на одной заправке.

— Заправке? — хохотнула Мария Федоровна.

— Бункеровке. Правда, полагаю, летает она не на угле. На чем? Леший ее знает. Может, на сплетнях?

И тут Мария Федоровна засмеялась.

Искренне.

С каким-то явным и хорошо чувствующимся облегчением.

Я же напрягся, видя это, довольно странное, поведение. Остро не хватало знаний, так как воспоминания имели весьма фрагментированный вид. Впрочем, я не стал дергаться и равнодушно на нее отреагировал. И только позже мне удалось понять природу произошедшего.

Ее сын, сознание которого я затер своей личностью, обладал приличным чувством юмора и постоянно внутри семьи рассказывал забавные истории. Добрые и мягкие. Раньше. Я сохранил это амплуа, только стал шутить колюче и зло. Но шутить. И порой даже смешно.

Тело Георгия я застал в убогом состоянии. Чахотка была неумолима. Однако ранее он среди трех братьев считался крепче и здоровее всех. И тут я тоже сумел удержать это амплуа за счет усердных физических упражнений. И особенно турника с гирями.

Кроме того, старый владелец тела увлекался стрельбой. Что отлично ложилось на мой «револьверный квест». Также он был, что примечательно, самым авантюрным и бесстрашным из братьев. В юности даже грезил стать разведчиком. Более того — он отличался высокой самоорганизацией и дисциплиной, как и Ники, в отличие от младшего — весьма надо сказать расхлябанного.

В общем и в целом мой характер и поведение тут отлично вписывались в характер Георгия. Только не публичный, а тот, который знали лишь близкие люди. Для всех остальных он был ровным, вежливым, покладистым и деликатным.

Отличалось только одно.

Тот, старый великий князь был добродушен и добр. Я же выглядел колючим циником. Что опять же укладывалось в парадигму произошедшего.

Но это было потом.

Сейчас же я смотрел, как эта властная женщина смеется сквозь следы. Радостно. И не понимал, что происходит…