Глава 8

11 апреля 1892 года, Санкт-Петербург

Мария Федоровна чинно вошла в кабинет и посмотрела на супруга. Тот сидел с потерянным видом и старался даже руками не трогать стол, на котором лежала многочисленная корреспонденция. Избыточно многочисленная.

— Что-то случилось, мой радость? — с едва заметной иронией спросила императрица.

— С Кавказа пришло не одно письмо по существу, а целый ворох пакетов. Эти охальники верно решили меня совсем с ума свести. — сказал император и махнул рукой на целую кучу конвертов и бандеролек, которые лежали на его столе. Часть из них имела признаки фельдъегерской службы, часть — обычной почты.

— И как так вышло, что их доставили разом?

— Да как-то накопилось.

— Ты снова не читал их вовремя? — с нотками осуждения спросила императрица.

— Я попросил несрочные письма с удаленных мест откладывать до случая. А тут от Шереметева пришла большая посылка. Ну я и спросил — что там еще было. Зря. Ой зря… — покачал он головой.

— Левицкий писал? — подалась она вперед.

— Сам еще не знаю — погляди, как всего много. Признаться, я испытываю острое желание, сгрести все со стола и не морочить голову. — он взял первое попавшееся письмо. — Манташев Александр Иванович. Господи, кто это? А вот? Гукасов Павел Осипович. Боже. Кто все эти люди и чего от меня хотят?

— Эти двое — крупные дельцы из Тифлиса. — пояснила императрица. — Даже я о них знаю.

— Ну ты-то понятно. Ты любознательная у нас.

Она не стала ничего комментировать, а просто вздохнула и села за стол в кресло, место в котором император ей уступил. Ну и начала просматривать послания, сортируя в группы по отправителям.

Левицкого не было.

Что странно.

Очень странно. Хотя она лично отправляла ему письмо от имени мужа. Но нет. Не ответил. А вот послание Шереметева смущало своим выдающимся размером.

Она его открыла.

А там сопроводительное письмо, два крупных отчета и прочее…

Александр III скучал.

Он внимательно наблюдал за тем, как супруга сортирует корреспонденцию, а потом ее читает. И отчаянно скучал. Даже зевал. Но молча. Хотелось или уйти, или задремать, однако, из уважения к труду Минни, держался. Впрочем, минут через семь он не выдержал и засопел. Вся эта бумажная возня вгоняла его в такую тоску и уныние, что не пересказать.

Сколько он спал — сам не понял. Но чуть всхрапнув, проснулся. Протер глаза и уставившись на супругу, спросил:

— Ну что там? Есть что дельное?

— Я не закончила.

— Не томи, милая. Я же знаю, что главное ты уже поняла.

— Наш милый Жоржи здоров.

— Обострения болезни нет? Ну и славно.

— Ты не понял. Он совсем здоров. Болезни больше нет.

— Как это? — опешил Александр III.

— Левицкий и Айканов, медики, что сына лечили, сами не могут объяснить.

— Так это же отличная новость! — оживился император.

— Не спеши радоваться, — одернула его Мария Федоровна. — Это исцеление сильно изменило Жоржи. До неузнаваемости. По их мнению.

— Он стал уродом?

— Нет. Стал другим. Судя по тому, что о нем пишут — он изменился внутренне так, что его не узнают. Внешне тоже. И да, сынок наш много занимается гимнастикой и стрельбой. Прямо неудержимо.

— Так это не хищения? Ну и слава богу! — улыбнулся Александр III.

— Не хищения. Но он успел взбаламутить весь военный округ. Хотя Шереметев пишет о том, что создал комиссию и учебный класс на основе опытов Жоржи. Дескать, он нащупал метод как за счет физиологических процессов радикально повышать меткость. Дорого только. Собирается за счет желающих оплачивать эту учебу.

— Каких еще процессов? Что Сережа опять мелет⁈

— Со слов Шереметева сынок припомнил беседу свою с физиологом и решил применить высказанные ему гипотезы в деле. И получил блестящий результат. Молодые офицеры военного округа им просто бредят и думают о том, где взять деньги на двадцать-тридцать тысяч выстрелов из револьвера.

— Сколько⁉ Милая моя Минни, они совсем там ума лишились⁈

— Шереметев утверждает, что по методике, разработанной Жоржем, именно столько нужно для формирования навыков на уровне физиологии. И это — минимум. Приложен рапорт командира школы юнкеров и тридцати двух офицеров от поручика до подполковника.

— Бред какой-то… — покачал головой Александр III. — Тридцать тысяч выстрелов… уму непостижимы! Что они там задумали?

Мария Федоровна оторвалась наконец от бумаг и посмотрела на мужа. Молча и серьезно. После чего ответила:

— Не знаю.

— Думаешь, это все же хищения?

— Если и они, то какие-то странные. Но меня беспокоит сын. Я не понимаю, как можно измениться характером до неузнаваемости. Из того, что я прочла, ясно только одно: старого Жоржа больше нет.

— Люди меняются порой.

— Не так, милый мой. Не так. И вообще — там у них действительно нас Жорж?

— Минни-Минни, — покачал головой Александр III, — разве ты забыла перемены моего Папа, когда он завел интрижку с той шалавой? Его словно подменили.

— Не так.

— А как должны люди меняться? Сама подумай. У мальчика горе. Отчаянное положение. Он умирает. Вся его жизнь сломалась. Все планы рухнули. Это же просто ужас! Притом умирает медленно и в сознании.

— Ты думаешь, что это пройдет? — повела бровью Мария Федоровна.

— Покамест ты мне не сказала, как именно он изменился.

— Пишут, что он стал слишком решителен, деятелен, упорен, в чем-то даже жесток. Буйный просто. В чем-то это перекликается с ним старым, но явный перебор. Сам подумай — он тратит по пять-десять часов на упражнения практически ежедневно, чтобы укрепить тело и повысить навыки стрельбы. Стал довольно язвителен в словах. Бедного Левицкого довел до запоя, через что он нам и не писал.

— Да? Слабак. — поморщился император. — Кстати, а есть от него письмо?

— В пакете от Шереметева. Короткое. Просит прощение. Ссылается на душевную слабость из-за усталости. Сам Шереметев дополняет, что тот сторонится Жоржа, хотя второй медик, местный, к нему скорее тянется. Он гостил у него трое суток и застал момент, когда Жорж с местным медиком обсуждали какую-то литературу крайне оживленно. А вот с Левицким — нет, почти не разговаривает. Подтрунивает немного и все.

— Ну и что тебе, моя милая не нравится? — улыбнулся Александр III.

— Все.

— Минни, ну что ты нагнетаешь? Жорж попал в сложную ситуацию и смог проявить свой характер. Раньше просто не складывалось. Мы же их вон как опекали. А тут трагедия, которую не каждый сможет пережить.

— Да, но сам характер.

— Да твой он, твой. Судя по тому, что ты мне сказала сейчас, Жорж пошел в тебя именно нравом.

— Я настолько ужасна⁈ — холодно процедила Мария Федоровна.

— Ты прекрасна! Просто прекрасна! — улыбнулся Александр III и встав, подошел к ней, сгребая в объятья. — А этот бумажный мусор брось. Сынок здоров, Сережа не ворует, прикрываясь им — вот и славно. Остальное не так уж и важно.

— Тебе неинтересно, что пишут местные заводчики?

— Кто они такие? Я их не знаю. Пошли бы они к черту! Какого рожна они пишут лично мне? Пусть обращаются в те ведомства, которые и должны решать их вопросы. — отмахнулся с раздражением Александр III.

— А мне вот интересно.

— Как всегда, моя милая Минни, как всегда…

Муж увлек супругу из кабинета на прогулку. Для него вопрос выглядел совершенно закрытым. Оставалось только написать письмо Шереметеву и вызвать сына сюда, в Санкт-Петербург, раз он здоров. Все остальное выглядело неважным.

Для супруги картина казалась принципиально иной. И материалы, присланные Сергеем Алексеевичем, ситуацию только запутывали и усложняли. Особенно ее смущали письма заводчиков. В жирном слое мути и лести проступало главное: Жорж там что-то пытается провернуть, и они прощупывают почву — не против ли императора он идет. Но и не говорят прямо. Осторожничают.

Так что… вся эта многочисленная корреспонденция не только не отвечала на ее вопросы, но и добавляла новых. Вызывая сильную, неподдельную тревогу за сына. В том числе и на уровне всякого рода бредней о подмене и самозванце, который там мог объявиться…

* * *

Я же тем временем совершал конную прогулку.

С Шереметевым, слава богу, все разрешилось. Он уехал в целом удовлетворенный. Более того, ему понравилась идея создания здесь в Закавказье, маленького патронного завода.

Маленького.

Частного.

С привлечением капиталов от местных дельцов. И он явно собирался поучаствовать в его судьбе. Раз уж есть желающие научиться быстро и точно стрелять, то почему бы им не помочь?

— От Медеи Иосифовны есть известия? — спросил я Ермолая.

— Нет.

Я скривился.

После того как я дал добро и ее выдали замуж, она не навещала меня. Да, было тяжело все это принимать. И оставаться без нее очень не хотелось. Но подставлять ее под паровой каток августейших родителей было бы слишком жестоко и несправедливо.

Они бы от нее мокрого места не оставили.

Но я тосковал.

И душевно, и генитально. Очень тосковал. Слишком уж хороша она оказалась для меня. Прямо все, что хотел, но не реализовал в прошлой жизни.

Но там-то ладно.

Там личная жизнь вообще шла вверх тормашками. Сначала, когда я служил на флоте молодым офицером, от меня ушла молодая и любимая жена. Не вынесла тягот. Но на дворе были 90-е годы, и я буквально перебивался, как и все вокруг. А потом, как пошел в коммерческий флот, завести супругу не удавалось. Слишком много времени проводил в плаваниях. Фактически я взял в жены работу.

Деньги были.

И в принципе проблем не было снять или купить какую угодно женщину. Но мне хотелось иного. То, что я нашел в моей рыжей красавице…

— Не тоскуйте, Егорий Александрович, — добродушно и с пониманием произнес Ермолай. — Бабы дело наживное. Еще найдете.

— Бабы… — покачал я головой. — Жизнь у меня такая, что для души найти бабу считай и не выйдет.

— Прикипели вы оглоблей, — хохотнул Степан, один из новых казаков. — Бывает. Сколько раз слышал. Надо переждать. Оно и отпустит. А то поначалу кажется, что все пропало и жизнь кончилась.

— Да-да… — посыпалось со стороны казаков.

Я понимал — они правы.

Но легче оно от этого не становилось. Медея по местным меркам не считалась красавицей — ни лицом, ни фигурой. Просто ладная, даром что слишком худая. Откормить бы. Но мне она нравилась. Лично мне…

— Вы, Егорий Александрович, — продолжил Ермолай, видя, что я все сильнее погружаюсь в тоску, — лучше скажите, как вы на дальность великую бить собираетесь из винтовок. Сказывать вроде начали, но нас тогда отвлекли.

— А? Нужно винтовке ствол с толстыми стенками делать и особо деликатной выделки. Не массовый. Сильно далеко с такого не постреляешь, но можно будет на версту работать. Что еще? Тщательно вымерять навеску пороха и пули. Пули, к слову, лучше вообще точить из бронзы, чтобы баланс был лучше. Ну и прицел особый нужен, с линзами. Впрочем, местные не подойдут — надо свои прицелы делать.

— Отчего же? Почему не подойдут?

— Прицел Фидлера, что мне Павел Осипович присылал, считается сейчас самым передовым. Лучшим. А линзы там на клее держатся. Отчего все очень ненадежно. Отдача их может срывать с места, сбивая точность.

— А толку самим делать-то? — удивился Прохор, еще один казак, что наняли вторым эшелоном. — Что там на клею, что там. Дрянь же. Клей и верно совсем отдачу не держит. Я видел, что артиллеристы развлекались с оптическими прицелами, но они их снимали перед выстрелом именно из-за последствий отдачи.

— Дрянь, — согласился я. — Поэтому нам нужен ювелир. Опытный. Матерый.

— Зачем это? — спросил Ермолай.

— Корпус и прижимные кольца делать. С резьбой. Выдающиеся-то результаты именно по оптике нам без надобности. Стабильность и надежность куда важнее.

— Для чего нам вообще эта стекляшка сдалась? — нахмурился Никита. — Зачем нам куда-то далеко стрелять-то?

— Вы — моя личная охрана. И команда будет расширяться. Ситуации случаются разные, и мы должны быть к ним готовы. Как в работе накоротке, так и вдали.

— Егорий Александрович, вы мыслите так, словно убивать будут.

— Разумеется. Именно так. Может, не сразу, но обязательно. Я по возвращении сидеть мышкой не планирую. А у нас все так прогнило, что как ни прикидывал, все одно в плясовую по мозолям придется идти. Иначе ничего к лучшему не изменить. И да, напомните мне на сапоги подковки покрепче поставить. Чтобы два раза не вставать.

Казаки хохотнули.

Нервно.

Но без осуждения. Мысль о том, что я собираюсь побороться, готовясь бегать под пулями, им зашла, как говориться, и понравилась. Ну хорошо, может, и не понравилась, но явного отторжения не вызвала. Все-таки они связывали свое будущее со мной, а потом явно не желали мои скорейшей смерти.

— А как вы, Егорий Александрович, мыслите нашу службу?

— Часть бойцов нужно готовить к ближнему огневому бою. Револьверы и карабины. Да. Как-то так. Я бы поглядел какие-нибудь карабины скорострельные под револьверный патрон, чтобы на дистанции до ста — двухсот шагов работать. Ружья еще. Двустволки укороченные или, если найдем, что-то магазинное. В здании-то будет славно дробью угощать на прорыве или в обороне. Основная цель — уйти от нападения или от него отбиться. В поддержку я бы в группу вводил метких стрелков, работающих на дистанции. И их как раз вооружал карабинами с оптикой. Еще нужен какой-то сапер. Чтобы мог взрывать замки при случае или иным образом помогать.

— А сколько человек хотите в отряд? — спросил Никита.

— От пяти до десяти. Чтобы не сильно привлекать внимание. Но команд таких делать несколько. Одна при мне. Две-три прикрывают на месте, но держатся в стороне — так легче приглядывать и выявлять всяких проказников.

— Во что же вы, Егорий Александрович, собираетесь ввязаться? — нахмурился Егорий.

— Говорю же, планирую по чужим мозолям идти, как по брусчатке. Англичане и французы скупают наши производства и насильно загоняют страну в состояние колонии, как османов изничтожили. Те-то уже и не сами по себе живут, а так — что слуги для иноземцев.

Казаки слушали внимательно и хмуро.

Ничего нового я им не говорил. О таких вещах, как я понял, давненько слухи ходят среди простого люда. Не каждого, а кто хоть немного «в теме». И казаки знали. Они и тут это видели. В первую очередь то, как местные власти перед иностранцами выплясывают ради подачки.

Другой вопрос — открыто такое никто не говорил.

Тем более великий князь…

— Кровь будет, — продолжил я. — Как ей не быть? Павла Петровича, прапрадеда моего, за меньшее убили.

Казаки вскинулись. Я же добавил:

— Только не болтайте. Это за пределами семьи мало кто знает. Да и в семье помалкивают. История грязная. Англичане примучили его, руками изменников. А после и Александра Благословенного сильно терзали, ибо боялся он их, памятуя о судьбе родителя. Только при Николае Павловиче мало-мало стали отбиваться. Теперь снова вляпались. И ползуче так, словно ядовитый плющ обвивал все эти годы. Ты его вырываешь, а он растет и растет. Тьфу! Не люди, а отрава.

Казаки покивали.

Молча.

Мрачно.

Вопросов у них больше не было.

— Друже мой сказывал, — после, наверное, десяти минут молчаливой поездки, произнес Ермолай, — что у заморских англичан есть карабин особливый. Как раз под револьверный патрон. И очень лихой. С него можно бить быстро-быстро.

— Надо бы в Тифлис кого послать, чтобы ушлого торговца подыскал, который сведущ в современном оружии. Что где производят. А мы бы подумали.

— Тоже верно, — кивнул Ермолай.

— Я могу хоть сегодня ехать, — добавил Никита.

— Чу! — произнес Ермолай, поднимая руку и останавливая коня.

Все последовали за ним.

Он же молча прислушался и понюхал воздух. Тянуло костром. По ветру. Со стороны ущелья. Безлюдного обычно.

Так что, мы спешились и отправились поглазеть.

Осторожно.

Буквально ползком подбираясь к обрыву, держась так, чтобы за нашими спинами находились деревья. И головы терялись на их фоне.

Внизу располагался бивуак. Обычный и на первый взгляд совершенно безобидный. Одиннадцать горцев компактно разместились под скалой и разведя небольшой костер, готовили что-то в котелке.

Рядом — лошади.

Им надели небольшие мешочки к морде и кормили зерном. Травы-то там взять было неоткуда. Чуть в стороне лежали вьюки.

— Странные они, — прошептал я. — Кто это?

— Тайно идут. — ответил Никита. — Видать, везут что запрещенное. Мы ведь тут недалеко совсем от турецкой границы.

— А тут тропа у них?

— Возможно. Старую, я слышал, перекрыли не так давно. Полгода назад. Знатная была перестрелка. Перехватили отряд с зельем дурманящим. Несколько пудов везли.

— Думаешь — эти такие же?

— А кто их разберет? Вон — оружие при них. Хорошее. Форменной одежды нес. Одеты по-горски.

— Егорий Александрович, — произнес Ермолай. — Пора бы нам уходить. А то, не ровен час, приметят.

— Да-да, — согласились остальные казаки.

— А сколько у нас мушкетов? — шутливо спросил я.

Никто не понял.

Просто глазами похлопали и все. Они и слова-то такого «мушкет» не знали. Не бытовало оно в этих краях в конце XIX века. А всякого рода исторические книжки эти ребята явно не читали, даже приключенческие.

— Вы уверены, что это контрабандисты или еще какой разбойный люд? — сменил я тему, заминая неудачную шутку.

— А чего тут сумневаться-то? — удивился Ермолай. — Одежда горская. Не служивые. И приличные люди так хорониться не станут. Вооружены хорошо. Вон — и шашка, и кинжал, и винтовка у каждого. У тех трех еще и револьверы заметны. А по закону горцам запрещено оружие иметь. Как старая война завершилась, так и запретили. Уже лет тридцать как. Они, конечно, нарушают, но эти слишком хорошо вооружены. Да и костерок сложен хитро, чтобы дыма меньше. И встали неприметно. Если бы не ветерок — не заметили бы. Явно хоронятся. Кем им еще быть? Разбойный люд. Тут и сомнений нет. Притом небедный, а значит, не первый день ходят.

— А это не может быть отрядом полиции под прикрытием?

— Чего? — завис Ермолай, равно как и остальные казаки.

Я им рассказал и внезапно осознал, глядя на их лица, что они о таком даже и не слышали. Нет, провокаторов использовали. Но чтобы вот так целые отряды… совершенно исключено. Также отмели они и служивых. Ибо форму не носили, что совершенно недопустимо. Особенно здесь, на Кавказе, где неспокойно. Ведь не разобравшись кто перед тобой, могут и пострелять.

— Так может, мы и постреляем? — улыбнулся я. — Не разобравшись.

— Их одиннадцать, а нас семеро.

— Восемь.

— Егорий Александрович…

— Хорошо-хорошо. Тем более что винтовок только семь штук. Хм. Дистанция тут какая? Шагов двести? Если положить патроны рядом с собой прямо на траву и открыть беглый огонь, то два-три выстрела сделаем из каждого ствола до того, как они свои «стволы» схватят. Это от четырнадцати до двадцати одной пули. Пусть половина попадет. Недалеко же. Это от семи до десяти будет ранено или убито.

— Слишком много попаданий считаете. Каждая четвертая, дай Бог, цель найдет.

— Ну хорошо. Пусть так. Хотя при таком раскладе мне нужно будет стрелять — у меня навык хороший. Впрочем, даже если каждая четвертая — мы от трех до пяти бойцов выбьем. Это уже достаточно, чтобы обратить их в бегство.

— Куда им бежать-то? — усмехнулся Никита. — Выход из ущелья-то здесь, а отсюда мы стреляем. Только в глубь отходить. А там шагов через сто лишь холодная вода — вон камень до реки сходится.

— Да, — согласился Ермолай. — Драться они будут насмерть.

— Укрыться им негде. Ни камня, ничего. — возразил я.

— Это верно. Хотя за лошадей станут прятаться.

— Не беда. — улыбнулся я. — Если их лошадьми придавит — тоже хлеб.

— Егорий Александрович… — вновь хотел поканючить старший казак.

— Если это разбойный люд нельзя нам их отпускать. Никак нельзя. Может молодых девчат наших на рабские рынки таскают. Кто их знает? А сейчас за товаром идут. К вам домой и идут.

Казаки нахмурились.

Прямо помрачнели.

И ничего не возразили, поэтому я произнес:

— Прохор, Степан — принесите винтовки и патроны…

Тир удался.

Несмотря на недовольство Ермолая я тоже взял Берданку и немного пострелял. Благо, что с ней я уже мало-мало освоился, набив тысячи две выстрелов. Обычная однозарядная «бабаха» с ужасной баллистикой. Но на такой дистанции это было не так уж и критично.

А тут еще и конфуз случился.

Мы как открыли огонь, только трое разбойников бросились к оружию. Там мы их и накрыли дружно, всадив по две-три пули с перепугу. А вот остальные побежали на нас. То ли в атаку бросились, то ли не разобрали, откуда стреляли и попытались удрать. Эхо-то от выстрелов здесь было довольно специфическое — неясно, откуда бахали. Дым же у берданки был не слишком обильный и сразу в глаза не бросался на такой дистанции. Тем более что его сносило свежим ветерком, развеивая.

Получился тир.

Даже как-то обидно. Невольно вспомнились слова из знаменитого фильма «Я шел на перестрелку, чертовы пекари!» Ну или как-то так. Впрочем, обида обидой, но ситуация предельно обычная. Отряд, попавший в засаду, часто обречен в такой обстановке. Поэтому охранение обязательно. И грамотный выбор места для бивуака — чтобы вот так расстрелять не могли. Понятное дело — хотели спрятаться. Но не сложилось. Не фортануло, как говорится…

— Интересно… — тихо произнес я, перешагивая через труп и подходя к баулам вьюков.

Казаки же внимательно на меня смотрели.

В их понимании я был в бою впервые. Как и убивал тоже. О моей весьма насыщенной прошлой жизни они ничего не знали. Поэтому равнодушие и деловитое спокойствие оценили высоко.

Везли эти деятели деньги.

Кому-то.

Куда-то.

Никаких документов или чего-то письменного. Ни единой бумажки. Из действительно ценного только монеты во вьюках. Наши. Российское. Золотые империалы. Новенькие. Словно вчера отчеканили. На двадцать тысяч[7].

— Не подделка? — задумчиво спросил я и попробовал на зуб. — Мягкость метала чувствуется. Но может это покрытие?

Ермолай же положил на землю монету и просто разрубил ее шашкой. А потом поглядел на срез.

— Нет.

— Жаль, пленных не осталось. — произнес я. — Мне жутко интересно, кому это все везли. Сумма уж больно хороша. Империалы простым людям не дашь. В таком количестве. И повстанцам в казну лучше мелкую монету давать, притом походившую, потертую, чтобы внимания не привлекала. А вот какому-нибудь крупному чиновнику…

— Это если бы они знали. — возразил Прохор. — Здесь могли и помощника какого ждать. Чтобы передать.

— Забираем все ценное и уходим. — скомандовал я. — Еще не хватало нам оказаться в роли куропаток. Прохор и Степан — на кромку бегом. В дозор. С винтовками.

Ермолай кивнул, и эти двое убежали.

А мы стали быстро собирать первые мои трофеи в этой новой жизни.

Выглядела вся эта история предельно странно, конечно. Но я наплевал. Сейчас требовалось как можно скорее «свалить» и не попасть под раздачу. Хотя пошумели мы изрядно, если встречающий отряд и был неподалеку, едва ли он полез бы ближе, посчитав эту перестрелку столкновением с полицией или пограничной стражей…