Глава 6

4 августа 1892 года. Санкт-Петербург

— Притормози у вон того магазина, — сказал я Петру, и пролетка остановилась у магазина Фельдмана.

Я его приметил уже давно, но как-то не доходили руки заглянуть и поговорить. Не до того было каждый раз, а тут — глаз зацепился.

Вошел один.

Магазин всего, что связано с оптикой и фотографией. Так-то их в городе имелось несколько крупных и целая россыпь маленьких. Но этот был примечателен своим владельцем. Человеком, который не только торговал и издавал журнал, то есть, просвещал, но и имел собственное передовое производство.

Звякнул колокольчик, но мужчина за прилавком и до того наблюдал за мной. Видимо, приметил через стекло, когда я подъехал.

— Ваше императорское высочество? — с некоторым сомнением спросил он.

— Меня стали узнавать в городе? — удивился я. — Неужели лицо так примелькалось?

— Ваши две пролетки с казаками, — несколько виновато ответил Фельдман.

— А вы, как я понимаю, Александр Федорович?

— Совершенно так, да. Что вас привело в мой скромный магазин?

— То, что он совсем нескромен.

— Это лестно слышать, но…

— Александр Федорович, не нужно лишней скромности. И если позволите, я перейду к делу.

— Слушаю вас внимательно.

— Меня немало терзает, что фотография очень сильно привязана к квалификации фотографа. Покамест это все важное, крайне интересное, но хобби энтузиастов.

— А по-другому никак Георгий Александрович. Увы. Я издаю журнал, стараюсь просвещать, но фотография слишком сложна для многих.

— Критически сложна, — кивнул я. — Собственно, у меня возникли кое-какие мысли, и я хотел бы с вами проконсультироваться.

— Я вас внимательно слушаю. — достаточно серьезно сказал Фельдман, даже визуально как-то собравшись.

— Какие у нас есть главные трудности с фотографией? Первое. Это снарядить фотоаппарат, что не всегда просто. Второе. Правильно выставить фокус и выдержку. Третье. Грамотно извлечь пленку, не засветив и не испортив. Четвертое. Проявить. Пятое. Напечатать. Я ничего не упустил?

— Это все крупными мазками, но нет, вроде все нормально.

— А что, если делать фотоаппарат максимально простой, с неподвижным фокусом, заранее выставленным на самую ходовую дистанцию, ну и выдержкой плюс-минус массовой?

— Это…

— Погодите, — перебил я его. — Для такого аппарата нужно выпускать стандартные контейнеры с пленкой. Обычная жестяная коробочка с пленкой под одно фото. От засвечивания закрывается подвижной шторкой. Что позволит ставить по очереди контейнеры такие, делать съемку, и складывать их для последующего проявления?

— Вас впечатлил Kodak№2? — поинтересовался Александр Федорович.

— Да. И я хочу его усовершенствовать таким образом, чтобы фото стало массовым и доступным широким массам.

— А проявка и печать? С ними все не так и просто. Считай основная морока.

— Мы делаем такой фотоаппарат с контейнерами и создаем сеть маленьких точек, в которые можно сдать такую пленку на проявку и, если нужно, печать. Задешево. Чтобы люди сами не морочились.

Фельдман хмыкнул, но с интересом.

— Как вам такая идея?

— Вы сказали «мы»?

— Я готов вложить тысячу рублей в этой предприятие. Для начала.

Александр Федорович молча внимательно меня изучал. Минуту, не меньше. Наконец, он произнес:

— Никогда не слышал, что вы увлекались фотографией.

— Я интересуюсь всем, что может приносить мне деньги и пользу моей державе. В особенности техникой.

— Хм…

— Думаю, честный и прямой ответ в таком деле лучше лукавства.

— В какой-то момент мне показалось, что вы увлеклись фотографией.

— Не то, чтобы увлекся, но мне нравится фотография. И меня печалит, как я ранее сказал, что она в нашей стране не такая массовая, как хотелось бы. И если мое предложение оскорбило ваши лучшие чувства, то, пожалуй, мне стоит обратиться к менее толковому и не такому самоотверженно преданному фотографии человеку.

— Что вы⁈ Никакого оскорбления! Я просто… поражен.

— Обычные великие князья не говорят прямо, что хотят?

— Обычно великие князья не замечают факта моего существования.

— Считайте меня тяжело ушибленным великим князем. Нахождение на грани жизни и смерти кого-то бросает в объятье псалтыри, а кого-то заставляет пересмотреть свою жизнь.

— Вы сказали, что вы интересуетесь деньгами, но… — он замялся, — насколько я слышал, ваша жизнь лишена разгульных жестов.

— Все верно. — кивнул я. — Только разумный минимум потребления для поддержания статуса. Чтобы остальные великие князья и аристократы не всполошились.

— Зачем же вам деньги? Вы простите меня великодушно, но вам же держание из казны платят. И огромное!

— Чтобы строить корабли, заводы и оплачивать разработку разных важных вещей. В обход казны. Самому. Чтобы годами не ходить по кругам бюрократического ада.

Александр Федорович удивленно вскинул брови. Я же продолжил:

— Бурное научно-техническое развитие России — моя мечта, если угодно.

— Это… это отрадно слышать.

— Так что, Александр Федорович, каковым будет ваш ответ?

— Мне нужно подумать, Георгий Александрович.

— Иного от вас и не ожидал. Когда надумаете, приезжайте во дворец, что за Адмиралтейством. Я завтра туда заезжаю.

— Мало-Михайловский?

— Он уже переименован в Георгиевский дворец. Сколько вам нужно времени для размышлений?

— Неделю.

— Тогда жду вас через неделю. — произнес и я чинно кивнул, прощаясь. — Честь имею.

И пошел на выход.

Вышел.

Сел в пролетку и поехал с Невского на Моховую улицу. К Макарову. Давно хотел с ним познакомиться. Но все никак не пересекались. Сейчас же я просто решил заехать к нему в гости, пользуясь тем, что он проводил время с семьей.

Дворами.

Время было еще раннее. Магазины только открылись, а улицы еще не заполонили экипажи, спешащие куда-то. Санкт-Петербург вообще просыпался рано и не равномерно, словно медленно оживая. Аристократия в основе своей раньше полудня и не просыпалась. А уж куда-то выходить — упаси бог раньше часа.

Бывали и исключения, но редкие. Потому как таким режимом дорожили, считая его привилегией. Я же… плевал на все это с большой колокольни. Кто рано встает, тот всех достает, как говорится — ходит, кастрюлями гремит, поварешками… зато сытый. Так что, если не требовалось накануне посещать какой-нибудь салон, то я ложился довольно рано и вставал тоже. Мне нравилось работать по утренней прохладе…

— Спасите! Караул! — раздался крик из подворотни и какой-то топот.

Я притормозил экипаж и отстегнул защелку кобуры револьвера. Вторая коляска с казаками притормозила рядом.

— Караул! — вновь донеслось из переулка.

— Может быть, засада… — прошептал я, — но кто знал, что я тут поеду?

— Грабят кого-то, — заметил Ермолай. — Может, убивают.

— Пойдем поглядим. — сказал я и, вылезая из пролетки, щелкнул курком, взводя револьвер в кобуре.

Казаки сделали так же.

Причем Прохор опередил меня и двинулся первым. А Степан и Никифор прихватили из ухоронки карабины Манлихера.

Короткая пробежка.

Поворот.

И картина эпичного масштаба. Средь бела дня в тихой подворотне грабили какого-то лысоватого мужчину. Причем успев немало потрепав. Вон — вся морда лица уже в крови.

— Ты погляди! Совсем страх потеряли! — хохотнув, произнес я.

— Проваливай, а то… — начал было их старшой, но обернувшись осекся. Офицер с группой вооруженных казаков не выглядели теми, кого можно вот так просто послать лесом.

— Кто такой? — спросил я.

— Григорий, — чуть нервно ответил этот делец с ножом, которым только что угрожал бедолаге.

— А чего день с ночью путаешь, Григорий? Почто нападаешь на прохожих средь бела дня?

— Так… попросили.

— Кто попросил?

— А ты не шуми, не шуми. — чуть оскалился он. — Без надобности оно тебе. Хочешь жить красиво, сделай вид, что ослеп на оба глаза. И ступай себе, ступай.

Я максимально быстро выхватил револьвер и выстрелил, от бедра, пробив ему цилиндр. А этот кадр старался, выделяясь среди своих коллег по опасному бизнесу, носил именно такой головной убор.

Бах.

И цилиндр слетел с его головы, пробитый пулей 44-го калибра.

— Ты уверен? — равнодушно спросил я и несколько раз крутанув револьвер, как заправский ковбой, загнал его в кобуру.

— Георгий Александрович, — ахнул этот лысоватый бедолага, которого они потрошили. — Ваше императорское высочество! Боже!

— Кто таков? — спросил я его.

— Яков я… — нервно произнес лысый мужчина. — Работаю у Давида Абрамовича Зальцмана.

— Чем он занимается?

— Держит оптическую мастерскую на Екатерининском канале.

— Оптическая мастерская? Оптическая мастерская — это хорошо, — медленно повторил я. — Григорий, у тебя вопросы к Яше или к его работодателю?

— К Давиду. Фуфло они слепили!

— Фуфло? Что за заказ?

— Дюжина театральных биноклей. — поспешно произнес Яков. — С ними все в порядке. Отделка заказчику пришлась не по душе.

— Так, Гриша?

— Так.

— Что не так с отделкой? Сначала говоришь ты, потом ты.

— Эта дама заказала перламутровую отделку, а теперь утверждает, что хотела их в слоновой кости. И требует, чтобы мы их за свой счет переделали.

— Заказ был устный?

— Да.

— Так все было?

— Она сразу заказывала слоновой кости отделку, — произнес Гриша. — А эти решили сэкономить и сделали как им удобнее.

— Хорошо. Жду завтра, край послезавтра этого уважаемого человека, которого ты представляешь, к себе в гости. Поговорим. Адрес, я полагаю, известен?

Гриша кивнул.

— А теперь ступай. И не делай глупостей.

Только сказал — сразу сдуло. Словно ветром. Всех. Видимо, осознав на кого нарвались, хотели как можно скорее исчезнуть. История-то про разбойников вышла за пределы Кавказа и сначала гуляла по салонам, а потом пошла в город. К народу. И надо сказать, реагировали на нее все по -азному, но в основном позитивно. Людям нравился облик лихого князя, который сам ходит, сам говорит…

Я проводил этих деятелей взглядом и сказал Яше:

— И Давида Абрамовича тоже жду в гости. Сразу, как мы уладим вопрос.

— Вам нужны очки? — робко спросил Яков. — Или бинокли?

— Мне нужен хороший оптик. А дальше уже детали, которые мы с Давидом Абрамовичем будем обсуждать приватно.

— Простите великодушно, а…

— Думаю, Давиду Абрамовичу будет полезно знать, что, если кто-то наедет на моего оптика, я буду считать это наездом на меня.

— О… это все меняет!

— Хорошо.

Сказал я, и мы вернулись в пролетку, встретив возле нее встревоженного околоточного надзирателя. Его уже вызвал дворник, и они топтались в нерешительности.

— Все разрешилось, можете расходиться. — бросил я им.

Они молча закивали, глядя, как мои казаки убирают карабины под сиденья. Но ничего не сказали.

Загрузились.

Поехали дальше. Все что нужно расскажет Яков. Если умен, подаст в правильном ключе. Если дурак, то проживет недолго.

Я же ехал и гадал, кому служил этот Гришка. Ведь он не просто так был дерзким, даже перед лицом флотского лейтенанта, а сегодня я был именно в этом мундире, и группы казаков. Видно было — знал себе цену и тому, кто за ним.

Кто-то из великих князей?

Едва ли. Они не умеют с таким контингентом работать.

Тогда кто?

В голову лезли только чины полиции. Хотя надежно сказать я не мог. Слишком тут порой все было запутано. Так, например, дядюшка мой незабвенный, Владимир Александрович был командующим столичным военным округом. Формально. А фактически весь аппарат военного министерства, Генерального штаба и ГАУ был буквально наполнен либо его ставленниками, либо должниками. Как итог — именно он решал, какое решение примет эти структуры. По факту. Не всегда этим пользовался, далеко не всегда. Но при необходимости не было такой темы, которую он бы через эту армейскую бюрократию не мог продавить. Через что вес его был чудовищным, как и влияние.

Мог на его людей наткнуться?

Мог.

Хотя он, конечно, такое событие проигнорирует. А мелкий чин, что инициировал «увещевание» этого Яши, не решится что-то предпринимать.

А вот с полицией все получалось куда интереснее…

С этими мыслями я и приехал к дому Степана Осиповича Макарова. Обычный доходный дом, в котором контр-адмирал снимал квартиру.

Вошел в парадную.

Чуть помедлил, вспоминая номер квартиры. И поднявшись на второй этаж, постучался. С первого раза никто не отозвался. Но я упорствовал, в глубине души чувствуя тревогу. Привычек контр-адмирала-то я не знал. Может, он спит до обеда, по приличию высшего общества.

Наконец, после третьего стука раздались шаги. Кто-то шел в тапочках.

Щелкнул замок и в распахнувшейся двери передо мной предстал вполне одетый Макаров. Разве что обувь была домашней.

— Степан Осипович? — спросил я.

— Слушаю вас, молодой человек, — недовольно произнес он.

— Прошу простить мое вторжение. Надеюсь, я не разбудил вас…

— Что вам угодно⁈ — несколько повысил тон контр-адмирал.

— Я провел некоторые изыскания по снаряду для морской артиллерии и хотел бы с вами посоветоваться.

— С кем имею честь?

— Георгий Александрович Романов. — произнес я максимально нейтральным тоном.

Он нахмурился, соображая, а потом, спустя где-то пару секунд, его глаза округлились от удивления.

— Ваше императорское высочество? — куда более компромиссным тоном спросил он.

— Если можно, то мне приятнее, когда меня называют лейтенантом имперского флота.

Он хмыкнул, но доброжелательно, и сделав приглашающий жест, сказал:

— Прошу, входите, но не шумите. Мои домашние еще спят.

— А вы?

— Я рано встаю. Да и вы, Георгий Александрович, смотрю, не разлеживаетесь в постели.

— По утрам тихо и прохладно — отличное время для работы. Ну и голова свежая после отдыха.

— Что верно, то верно, — уже подобрев, согласился Степан Осипович.

Мы прошли в комнату, которая была его кабинетом, и приступили к делу. Я положил перед ним на стол папку и стал доставать оттуда листы, рассказывая.

— Начну с главного… — начал я и поведал Степану Осиповичу Макарову об устройстве и принципе работы «макаровского колпачка».

Было стыдно.

Но стрельбы, на которых он заметил странности, случились осенью. Поэтому сам контр-адмирал едва ли мог понять неловкость момента. Он слушал, почти не перебивая.

Дальше я рассказал ему про то, что закаленную часть снаряда можно делать не острой, а тупоголовой. Умеренно, разумеется. Что позволило бы приводить снаряд к нормализации.

Ну и в самом конце достал бумаги с набросками и обоснованием аэродинамического колпачка. Который позволял бы дольше снаряду сохранять скорость и иметь лучше настильность.

— Это все ужасно любопытно, Георгий Александрович, — сказал Макаров, когда я закончил, — но что вы хотите от меня? Совета я вам не дам, тут проверять нужно.

— Именно, Степан Осипович. Именно проверять. А совет мне нужен вот в чем. Как сие можно сделать так, чтобы наши заклятые друзья и тем более враги не узнали прежде времени?

— Отчего же такая тайность?

— Удивишь — победишь, когда-то сказал Александр Васильевич Суворов. Я вообще считаю, что чем меньше наши враги знают о наших кораблях, тем лучше. Была бы моя воля — я бы старался даже занижать официальные показатели. Пусть лучше думают, что мы корыта строим и жеванной бумагой стреляем. Проще будет их подловить во время войны и удивить.

— Интересно, — хмыкнул Макаров. — Никогда не слышал такого мнения. — Вас уже зачислили на должность после возвращения с лечения?

— Пока нет.

— Плохо. Завтра же попробую навести справки.

— Буду признателен, хотя без санкции моего родителя и в особенности Алексея Александровича едва ли что-то выйдет. А он не горит желанием видеть меня снова на флоте. Так что пока я могу только как частное лицо действовать.

— И вас, как я понимаю, это противодействие генерал-адмирала не остановит?

— Я же пришел к вам.

— И много у вас идей?

— Много. Например, цепной досылатель.

— Цепной?

— Вы видели когда-нибудь велосипедную цепь?

— Разумеется.

— Ее звенья можно сделать с наплывами так, чтобы она в одну сторону гнулась, а в другую — нет. Так что, разматывая ее с вала, мы будем получать прямую штангу. Но, как вы понимаете, здесь та же самая беда. Очень важно раньше времени не «слить» технологию англичанам.

— Вы думаете, что мы с ними все же будем воевать?

— Кто знает? — пожал я плечами. — Но война на Дальнем Востоке нам обеспечена почти наверняка. И мне очень не хотелось бы, чтобы новейшие японские корабли, построенные англичанами, содержали наши новинки и изобретения. А о том, что Туманный Альбион подготовит им флот по самому лучшему разряду сомнений лично у меня нет. Хотя дядя иного мнения.

— Много кто иного мнения. — согласился Макаров.

— Но не вы?

— Не знаю, — неуверенно произнес он. — Теперь не знаю. Ваши слова меня немало взволновали…