Глава 5

20 июля 1892 года. Санкт-Петербург

Салон графини Клейнмихель по средам собирал цвет столичного общества. Но сегодня в нем царило такое оживление и нервное возбуждение, что оно скорее подходило не великосветскому салону, а бирже в день краха.

— Вы читали интервью Жоржа? — спрашивала всех молоденькая княжна, с каким-то щенячьим восторгом в глаза. — Это так смело! Я в полном восхищении!

— Это все верх бестактности, — возразил ей мужчина в годах, — Великий князь забылся и увлекся. Видимо, от столичной жары у него случился удар.

— Бестактности⁈ Вы удивительно обходительны! Это совершенно неслыханная выходка! Он называл всех либералов дрожащими осиновыми листиками, которые не хотят бороться за свое отечество! Это же форменная клевета!

— Он не назвал имен, — возразил ему молодой дворянин во флотском мундире. — И говорил не обо всех, а о некоторых представителях.

— Это не важно!

— Разве? Если речь не о вас, то чего вы кипятитесь?

— Это же оскорбление!

— Вы всегда можете потребовать от Георгия Александровича сатисфакции, — хохотнув, произнес тот самый пехотный капитан, который присутствовал на приеме у Владимира Александровича, при демонстрации со стрельбой из револьвера.

— Что? — опешил оскорбленный.

— Мне даже кажется, что его императорское высочество специально дал это интервью, дабы поупражняться в стрельбе. Да-с, господа. Шесть карт пробил шестью выстрелами от бедра с пятнадцати шагов да с разворота буквально за считаные секунды. Это надо было видеть! Рассказали бы — ни в жизнь не поверил.

— Вы думаете, что это все провокация для дуэлей? — равнодушно спросила хозяйка салона.

— Кто знает? — пожал капитан плечами. — Но как бы у нас в столице листопад не начался прежде осени.

— Студенты будут в бешенстве, — заметила одна зрелая дама. — А среди них, как говорят злые языки, полно всякого рода бомбистов да карбонариев.

— Вы видели его казаков? — спросил молодой поручик.

— О! Они бесподобны! — хохотнул все тот же пехотный капитан. — Сам Георгий Александрович заявил, что выбирал их по улыбке.

— По улыбке? — удивилась хозяйка салона.

— Чем кошмарнее, тем лучше.

— Говорят, что секретарь Суворина до сих пор вздрагивает, когда ему кто-то улыбается. — добавил поручик.

— Все это пустые шутки, господа, — отмахнулся моряк. — Он набирал себе опытных бойцов, прошедших через многое. А улыбки — просто приятное дополнение. Вы разве не слышали эту историю про разбойников?

— Какую? — спросила молодая княжна.

— Его императорское высочество как-то в горах во время конной прогулки встретил группу разбойников. Ну и перестрелял их, как куропаток со своими казаками. А они кому-то две тысячи империалов везли. Шума было…

— А шум-то почему?

— По слухам, чиновник, которому взятку эту везли, сам Марии Федоровне и нажаловался.

— И что же?

— Преставился, — сказал моряк и перекрестился. — Уж не знаю, что там конкретно произошло, но ее императорское величество не оценила наглости. Равно как и генерал Шереметев.

— Какая прелесть! — воскликнула молодая княжна и захлопала в ладоши.

— Зря вы так веселитесь, господа. — продолжил молчать мужчина в годах. — Великий князь спустился с гор совершенно диким. Будьте уверены — мы еще с вами наплачемся от него.

— Но разве он в чем-то погрешил против истины в своем интервью? — спросила зрелая дама. — Это ведь многие хотели сказать и даже говорили, но приватно.

— Я слышал, что государь страшно гневается, — возразил ей мужчина в годах, — и уже вызвал сына для объяснений. Обойдется или нет…

— Вздор! — перебила его хозяйка салона. — Мои люди на яхте сообщили уже, что Александр Александрович хоть и разозлился поначалу, но позже отошел и даже посмеялся, потешаясь над «пожарным клистиром для раненных словом» и прочими остротами сына. Мария Федоровна так и вообще — сияла.

— А Владимир Александрович? — поинтересовался этот мужчина в годах. — Как он отреагировал?

— Возмутился тем, что Георгий Александрович устроил словесные стрельбы, не поставив в известность ГАУ и Генеральный штаб. И распорядился запросить лечебницы столицы о наличии у них огненных клистиров в достаточном количестве. И готовы ли они к наплыву тяжелораненых словом.

В зале прыснул смех.

— Ну а что вы хотели, господа? Здесь его императорское высочество действовал в интересах своего дяди. Мне даже шепнули на ушко, будто он таким образом сглаживает неловкости за конфуз с тем пари.

Так и болтали.

Не только здесь, но и буквально в каждом месте столицы. Даже в кабаках обсуждали это интервью, которое легонько всколыхнуло российское общество.

Либералы, конечно, скрипели зубами и топали ножками.

Но не все.

Часть задумалась.

Те же, что все же пыхтели и злились на Георгия Александровича, истекали ядом очень аккуратно. Публичные наезды на сына императора могли закончиться очень печально. Тем более что он действительно не назвал ни одного имени. Просто высмеивал явление.

* * *

Я же, пока салоны кипели, воздержался от их посещения. И занимался делами.

— У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба, — хохотнул я, ступив из пролетки прямо в лужу. Неудачно вышло. Но, да и черт с ним.

Не забрызгался — уже хлеб.

Хотя, конечно, сапоги потеряли идеальный блеск. Но ничего не поделать — два дня шел дождь и сейчас город буквально «плавал» — брусчатка-то была не везде и грязь активно выносили на нее. Ногами и копытами. Да и Нева несколько поднялась. Лужи всюду поблескивали, порою удивляя глубиной.

— Прохор и Степан, за мной. И улыбайтесь, улыбайтесь. Что вы такие суровые? Студентиков всех не перепугаете. Они у нас народ нежный и томный.

Казаки засмеялись, я же пошел вперед — в здание Санкт-Петербургского университета. И названные устремились за мной.

Войдя в коридор, мы двигались по нему, словно тяжелая баржа по ручью. Обильно «выбрасывая на берег» волну из студентов и сотрудников университета. Меня в лицо тут не знали, но мундир флигель-адъютанта, то есть, порученца императора, и два крепких казака бандитской наружности делали свое дело.

Да еще все при оружии.

Вон у них по шашке, по кинжалу, по револьверу. Солидно. Даром что без карабинов. Да и я не лучше.

Несколько раз пришлось останавливаться и вылавливая зазевавшегося человечка, расспрашивать его о том, куда идти дальше. Робкие испуганные ответы. Крестное знамение. И мы продолжали свой путь.

Я не представлялся, меня не узнавали, и со стороны, как я потом узнал, нас считали чинами, что шли арестовывать какого-то профессора. Или что-то в этом духе.

Наконец, я достиг кафедры неорганической химии и, постучавшись, вошел, не дожидаясь ответа. Казаки остались стоять у дверей.

— Добрый день. — произнес я, глядя на немало насторожившихся людей, — могу я видеть Коновалова Дмитрия Петровича.

— Чем могу быть полезен? — с явной тревогой в глазах выступил вперед лысоватый мужчина с довольно импозантными усами и бородкой.

— Дмитрий Петрович, мне нужен ваш совет.

— А с кем, собственно, имею честь? — спросил он, напряженно меня рассматривая.

Газетные портреты были настолько ужасны, что большая часть россиян меня попросту не могла опознать.

— Георгий Александрович, — чинно произнес я. — Вас не затруднит уделить мне несколько минут?

Он несколько секунд соображал, после чего его глаза вспыхнули удивлением.

Как оказалось, здесь на кафедре, именно сейчас шел спор о моем интервью. Причем его скорее осуждали и делали резко, остро, из-за наездов на либеральное сообщество. В то время как академическая среда была этим самым либерализмом заражена очень плотно.

А тут я вхожу.

И если бы не постучался, что смог даже послушать острые высказывания в свой адрес лично. Порой даже чрезмерные. Коновалов же, как заведующий кафедры, пытался это все унять и успокоить, чтобы беды не случилось. А то еще кто-то донесет.

Так или иначе, осознав КТО к ним заглянул, один из лаборантов рухнул, потеряв сознание. Он оказался не готов к такому повороту событий.

Я подошел к нему и поглядев на худощавого мужчину, скорее даже сухому, спросил:

— Сколько он получает?

— Годовая ставка в шестьсот рублей. — ответил Коновалов. — Лаборант.

— Это полста рублей в месяц. А чего такой худой?

— Так, мать больная у него, — вместо Дмитрия Петровича ответил кто-то из преподавателей. — Работать не может. Деньги постоянно на лекарства нужны. Отец давно погиб. Два младших брата и три сестры.

— Мда… — покачал я головой.

Достал две «катеньки»[15] и положив их на стол рядом пояснил:

— Надеюсь, это облегчит его судьбу. Но ситуация скверная. И много у вас таких?

— Хватает.

— С одной стороны, жалование лаборанта неплохое. Но, с другой стороны, полсотни рублей в месяц и квалифицированный рабочий получает. А тут труд многократно сложнее и важнее. Да уж. Без должной оплаты наука и преподавание только на личном героизме может держаться. Дмитрий Петрович, если вас не затруднит, составьте мне ведомость по известным вам нуждающимся сотрудникам университета. С пояснением по каждому. Кардинально решить не обещаю. Но и попустительство в таком недопустимо.

— Разумеется. — кивнул он потрясенно. — Вы сказали, что вам нужен мой совет. Я к вашим услугам.

— Вам известно такое вещество, как гидразид изоникотиновой кислоты?

— Так с ходу и не скажу. Это что-то из органической химии.

— Возможно. Но мне порекомендовали вас как человека, который, если даже и не знает, может узнать.

— Могу я поинтересоваться, для какой цели вы этим веществом интересуетесь?

— Это лекарство.

— Лекарство?

— Да. И я хотел бы наладить его выпуск. Для чего мне нужна технология производства его достаточно чистым и в хоть сколько-либо значимом количестве.

— И… хм…

— Лучше об этом пока не болтать. Сами понимаете — в своем отечестве пророков нет, и злопыхатели могут напакостить просто из любви к искусству. Так что обычный подход здесь никуда не годиться, да и денег не принесет. А какая наука без денег? Российская разве что.

На кафедре раздались нервные смешки, а Коновалов поперхнулся, но все же ответил:

— Я попробую, но ничего не обещаю.

— Понимаю. — ответил я и положив ему тысячу рублей. — Это на опыты. Для начала. Если потребуется больше — скажите.

После чего попрощался и вышел.

За годы в коммерческом флоте у меня много кто болел туберкулезом[16]. И в голове отложилось название препарата. Я тут полистал справочники и обнаружил, что и гидразид, и изоникотиновая кислота уже известны. Но сам возиться с этим не имел никакого желания. Да и не химик. Еще отравлюсь по неосторожности.

Коновалов же…

Я пообщался с Сувориным, и он порекомендовал мне именно его, так как при показном либерализме этот профессор отличался удивительной рациональностью и аполитичностью. Он жил химией. Поэтому я к нему и пошел.

Денег же было не жалко.

Их пока хватало на такие вот расходы. В случае же успеха это лекарство могло стать если не золотым дном, то чем-то близким к нему…

* * *

Михаил Николаевич сидел в глубоком кресле.

Молча.

Громко тикали часы, как метроном. А его сын, Александр Михайлович, сидя в кресле напротив, читал газету. Точнее, еженедельное иллюстрированное дополнение к ежедневной газете «Новое время».

Наконец, Сандро закончил и положил ее на столик.

— Ну что, кажется, в нашем тихом болоте завелся крокодил.

— Почему крокодил? — спросил Михаил Николаевич, усмехнувшись в усы.

— Либералов у нас давненько никто стояще не кусал. Все больше вялые потуги. А тут разом пол лица откусил, если так можно выразиться. Либералы ведь обычно как действовали? Выступали такими блаженными, которые стоят за все хорошее и против всего плохого. Жорж же ударил их именно туда, лишив их позиции морального превосходства.

— Выкрутятся. Но соглашусь, удар хороший.

— Словно попадание главным калибром. Не пускает ко дну, но ощутимо и опасно. Я почти уверен, что наши либералы теперь расколются и передерутся промеж себя.

— Уже начали. — произнес Михаил Николаевич. — Уже. Мне утром докладывали — в редакциях либеральных газет споры. И не только как ответить «этому мерзавцу», хотя и этого хватает. Нет. Дебаты по существу. Ведь английские либералы действительно другие.

— Занятно… хм… интересно тут другое, зачем это все оказалось нужно Жоржу. Публичное выступление со страниц газеты Суворина — это, прямо скажем, спорное решение.

— Ее читают все.

— Но репутация…

— Отлично подходит для скандала.

— А зачем он Жоржу? Неужели просто дурачится?

— Едва ли, сынок. Едва ли. Он очень сильно изменился. Мне кажется, что он после болезни замкнулся и как-то перестроился, что ли. Напоказ он раньше был добрым, тактичным, правильным, а внутри семьи шутливым и озорным. Сейчас же… это озорство осталось, только более злобное и циничное. Но обращено оно теперь вовне. Как костюм. Как маска.

— А что под ней?

— Не могу понять. Я бы согласился с твоим крокодилом, но он для него слишком подвижен и умен. Крокодил же тупая и ленивая скотина, что лишний раз не пошевелится. Жорж же… он словно заведенный.

— Все по приемам ходит? — усмехнулся Сандро.

— Это тоже маскировка.

— Серьезно? — удивился Александр Михайлович.

— Второго июня он вышел из вагона поезда в столице. Сейчас двадцатое июля. Прошло сорок восемь дней. За это время он совершил пять визитов к Владимиру Александровичу. Ярких. Пышных. И во многом пустых, если не считать ту провокацию. Плюс встретился с ним на стрельбище. Вместе с этим он три раза навещал меня и девять раз имел долгие беседы на нейтральной территории.

— Оу…

— Ни он, ни я это не афишировали.

— А о чем вы говорили?

— О стране. Не подумай ничего дурного, просто пересказать я не смогу. Мне показалось, что Жорж меня прощупывает. Как тогда, в поезде. Только тогда он был словно слепой, словно большую часть своей жизни забыл. А сейчас… задает удивительно острые вопросы.

— Что он задумал?

— Кроме того, наш милый Жорж совершил пятнадцать визитов частного характера. Профессорам, инженерам и прочим. К парочке юристов захаживал.

— А это откуда стало известно?

— Я попросил приглядеть за ним. О чем они там болтали неизвестно, но мне иногда кажется, что эти скандалы — просто способ отвлечь внимания от чего-то большего и важного.

— Это выгодно нам?

— О! Самым решительным образом! — произнес Михаил Николаевич.

— Он же пытается войти в круг Владимира Александровича.

— Он? Нет. Его императорское величество произвело мичмана Георгия Александровича Романова в лейтенанты неделю назад. Прежде ценза. Знаешь почему?

— Просто пожелал?

— Нет. Ванновский представил нашего Жоржа к Станиславу 3 степени за «неоценимую помощь в военной статистике».

— Это за стрельбы?

— Вроде того, — улыбнулся Михаил Николаевич. — Но по просьбе Жоржа император ее заменил на повышение в чине. Мне наша Мини шепнула о том, что он сумел довольно лихо обставить всю эту ситуацию, написав рапорт родителю.

— И он его прочитал? — шутливо уточнил Сандро.

— Он написал так, что и прочитал, и понял. Говорят, был в ярости. Но Мини его успокоила.

— Известно, о чем рапорт?

— О том, как Его императорское величество за нос водили и голову морочили. Но предельно просто и доходчиво. Даже он все понял.

— А ты его видел?

— О да. Мини показала.

— Но зачем?

— Владимир Александрович слишком большой вес набрал из-за своего влияния на брата. И ее это беспокоит. Сильно беспокоит. И ей нужны союзники внутри семьи.

— Партии уже сложились?

— Пока — нет. Пока только складываются. Борьбы явной ведь нет. С одной стороны, Владимир и его два миньона — Леша и Сережа. Вместе они контролируют армию, флот и обе столицы. Это такая сила, которую просто так не перебить.

— А с другой стороны?

— Пока только Мини и Жорж.

— Пока? Кто бы не подтянулся, это не изменит расклада сил. — тихо констатировал Сандро. — Хотя Сергей Александрович и Алексей Александрович могут легко подвести.

— Жорж что-то затеял, сынок. Что-то смертельно интересное.

— Так «смертельное» или «интересное»?

— Кто знает? — пожал плечами Михаил Николаевич.