Глава 4

8 июля 1892 года. Санкт-Петербург

Я быстро катился по Невскому в открытой коляске. Задорно поскрипывали рессоры в унисон перестуку копыт.

Было хорошо.

Солнце жарило неимоверно, но легкий ветерок, который обдувал меня, спасал от этой напасти. Столица вообще летом порой напоминала филиал ада. Зелени-то почти не наблюдалось, а камень домов и брусчатка нагревались ТАК, что воздух аж дрожал над ними, порождая миражи. Особо не спасала даже близость моря. Поэтому все, кто мог себе это позволить, старались на лето покинуть Санкт-Петербург.

Ну или страдали.

Куда ни глянь — измученные лица, особенно у тех, кто должен был работать на самом солнцепеке…

Сегодня я надел мундир не мичмана, а флигель-адъютанта. Для разнообразия. Хотелось что-то гражданское, но, увы — правила запрещали. Все члены императорской семьи были обязаны носить военный мундир со времен Николая I. Исключая зарубежные поездки и охоту. Ни тем ни другим этот выезд не являлся. А потому я и напялил этот мундир. Темный. Как и мичманский. Слишком темный для такого солнца.

Ну и воспоминания на меня давили.

Сильно.

Я бы даже сказал — очень сильно. Город, конечно, изменился за последующий век и местами прямо критически. Но историческая его часть держалась неплохо. До такой степени, что я постоянно «ловил флешбеки», вспоминая то один, то другой эпизод из прошлой жизни. Из 90-х. Местами даже хотелось заглянуть по знакомым адресам или что-то начинал взглядом выискивать.

А это было опасным.

Забудешься так и все — погоришь. С одного раза может и нет, но все эти странности потом мог кто-то проанализировать и обобщить. И прийти к какому-нибудь неприятному выводу.

Выкрутился бы, конечно.

Факт.

Или нет? Проверять я не хотел. Форма же, схожая отчасти с той, которую я некогда носил, усиливала эти воспоминания. Их частоту и силу…

Жену вспомнил. Ту, которая ушла от меня, не вынеся тягот бедной жизни. Все же в 90-е военным морякам у нас платили плохо и приходилось выживать. Обидно… до сих пор обидно и больно, что она ушла. Но зла я на нее не держал. Даже съездил к дому, в котором она когда-то жила. Там — в моем прошлом. И полчаса сидел в пролетке, смотря на арку, словно надеясь, что увижу знакомое лицо. Хоть одно. Одиночество мое тут, конечно, было тотальным. Я себя ассоциировал чуть ли с Максимом Исаевым, на сериале о котором я рос еще мальчишкой.

Хуже того, мама сговорилась с Михаилом Николаевичем выкупить Мало-Михайловский дворец, что на Адмиралтейской набережной возле Адмиралтейства для меня. Он-то строился для сына Михаила Николаевича, а тот венчался морганатическим браком без дозволения, и въезд ему в Россию теперь закрыт. Иными словами, если все выгорит, мне придется совсем туго… до дома бывшей жены оттуда было минут десять спокойным шагом.

Я просил отдать мне что-то поскромнее. Или даже дозволить снимать квартиру, но нет. Папа не разрешил. Не по статусу это было. Честь семьи порочило.

Как?

Мама объяснить мне не смогла. Отец же даже не пытался — просто отмахнулся со словами о том, чтобы я не морочил ему голову глупостями…

Моя пролетка остановилась возле редакции газеты «Новое время». И меня сразу же догнала жара. Обдувать-то перестало.

Я поморщился и постарался как можно скорее нырнуть в здание. Прихватив с собой только Прохора. Он выглядел наименее бармалейски из всей моей команды казаков. Тоже, конечно, «морда бандитская», но с налетом какой-то интеллигентности, что ли.

Вот.

Остальные казаки, во главе с Ермолаем остались снаружи. Жалко ребят, но что делать? К тому же им не привыкать.

— Вы к кому? — излишне дерзко одернул меня какой-то вахтер.

— О, вы то мне как раз и нужны! — жизнерадостно ответил я, ломая ему сценарий. Вон как лицо перекосило удивлением. — Как звать? — повторил я свой прием.

— Архип, — как-то растерянно ответил он.

— Держи Архип, — положил я ему рубль прямо в ладони. — И отведи ка меня Архип к Алексею Сергеевичу Суворину.

— А… — хотел было он что-то возразить, но взвесив рубль, он перевел взгляд на Прохора.

Тот же не придумал ничего лучше, как улыбнуться. Но так, характерно. С непривычки у людей со слишком тонкой душевной организацией по коже мурашки выступают и бегают, бегают.

Я-то давно привык, а в прошлом, быть может, и сам уже таким стал. На флоте подобных персонажей хватало, и на военном, и на коммерческом. А уж как я занялся серыми схемами — вообще порой видел их чаще, чем обычных людей. Здесь же, в издательстве, еще, видимо, народ оказался не пуганный. Вон как взбледнул этот вахтер. И это я еще Никиту с собой не брал…

— Вы по какому вопросу? — не отрываясь от бумаг, спросил усталый мужчина, когда меня довели до кабинета Суворина.

Секретарь, видимо.

Я все еще никак не мог привыкнуть к тому, что женщин в этой профессии покамест очень мало. Впрочем, отвечать я секретарю не стал. Занят? Вот пусть и не отвлекается. Вместо этого я просто шагнул к двери, открыл ее и вошел внутрь. Секретарь было встрепенулся, вставая и пытаясь меня остановить, но уткнувшись в улыбку Прохора, все понял, все осознал и вернулся к своим делам. Только чуть более нервно, чем обычно.

— Доброго дня вам, Алексей Сергеевич, — с порога произнес я.

— Доброго, — подняв на меня бойкий и цепкий взгляд, ответил это мужчина. — А вы, собственно…

Он хотел было задать довольно ожидаемый вопрос, но тут его глаза расширились от удивления, и он явно занервничал.

— Ваше императорское высочество!

— Я вас отвлеку ненадолго? — спросил я, подходя и присаживаясь в гостевое кресло.

— Конечно-конечно. Чем я могу вам помочь?

— Посоветоваться хочу. Вы человек в журналистике опытный. Подскажите. Хм. Я слышал, что в газетах Северной Америки довольно популярен такой формат, как интервью. Это верно?

— Это… это… да, совершенно верно. Но у нас ни в России, ни в Европе с ним пока не заладилось. Аристократы считают давать интервью ниже своего достоинства, а прочие им подражают.

— Какие стесняшки, — улыбнулся я. — Неужели так боятся выглядеть дураками?

Суворин словно поперхнулся, издав очень странный звук, напоминающий одновременно и смешок, и кашель…

Долгие и относительно спокойные переходы на контейнеровозах в свое время давали мне много свободного времени. Особенно когда пробился в капитаны. И я занимал его не только всяким вздором, вроде обучению карточным фокусам, но и чтению. Всего подряд. Бумажных книг с собой много не возьмешь — тяжелы и объемны, поэтому я обзавелся планшетом очень рано и качал в него все, до чего мог дотянуться.

Именно тогда я и нарвался на дневники человека, который сидел передо мной. Крупный пропагандист России этих дней. Гибкий и ловкий. «Чего изволите», как его называли недруги из-за стремления поиграть со скандалами. Дескать, он все делал ради увеличения тиражей. Самых больших в России в эти годы.

В душе же, если судить по дневникам, он немало страдал от множества компромиссов, так как не был либералом или консерватором. Он был имперцем, который в равной степени презирал как прекраснодушных «эльфов», то есть, либералов, так и консерваторов, в особенности охранителей радикального толка. Поэтому и играл в своей газете с ними: с виду казался продажной скотиной, но на деле пытался боднуть своих идеологических противников и склонить читателей в нужную для него сторону. Хотя этого при жизни Суворина, судя по всему, никто так и не понял. Да и потом…

— Ваше императорское высочество, — произнес Алексей Сергеевич, — вы позволите один личный вопрос. Признаться, меня ужасно терзает любопытство.

— Спрашивайте, конечно. Если будет можно, я отвечу.

— Весь Петербург судачит о том, чем закончилось ваше пари с Владимиром Александрович…

— Пари? — перебил я его.

— Эта история со стрельбами.

— А… — отмахнулся я. — Вы думаете, такие истории могут чем-то конкретным заканчиваться?

— Простите, не вполне вас понимаю.

— Если бы проиграл я, то меня максимум — пожурили. Внутри семьи. Не вынося сор из избы, ибо отец такого не любит. А если бы проиграли они, то нашли способ спустить это на тормозах без огласки. Вы же не думаете, что кто-то позволил бы стольких уважаемых людей выставить дураками? Или даже, не побоюсь этого слова, некомпетентными?

Произнес я максимально равнодушно.

— А… хм… — Суворин нервно хмыкнул. — При ГАУ организовали целую комиссию для опытов. Значит… хм… журить вас не стали.

— Но и приглашать меня в нее не стали от греха подальше, — подмигнул я. — В таких делах, Алексей Сергеевич, считать нужно правильно. Как там было в анекдоте? Сколько будет дважды два? А сколько вам нужно?

— Не слышал такого, но… занятно-с, — задумчиво произнес Суворин.

— Годик-другой посидят, поизображают бурную деятельность. А потом, как все про них забудут… ну вы понимаете.

— Понимаю.

— И я не осуждаю. Это же уставы переписывать, оружие новое разрабатывать и патрон. В общем — сущая морока. Работать придется, опять же. Не считая того, что это будет выглядеть признанием ошибок. Совершенно недопустимая вещь! Ведь конкуренты сразу подсидят. Сразу! Сожрут с потрохами.

— Пожалуй… — грустно согласился Суворин.

— Так что же, вашу газету интересует интервью? — спросил я, меняя тему на изначальную.

— Вы хотите боднуть их через мою газету?

— Нет. Поиграть — да, но не с ними. Впрочем, я лишь предлагаю.

— Предлагаете⁈ — ахнул Суворин.

— Да, вольны отказаться.

— Ну уж нет! — решительно покачал он головой. — Одно скажите, его императорское величество в курсе? Он разрешил?

— Я не решился его беспокоить, он в шхерах рыбу ловит. Сами понимаете, под поклевку едва ли стоит бумаги совать и голову морочить. Впрочем, если что-то пойдет не так — я всю ответственность беру на себя. В конце концов, могу же я пошалить в конце концов?

Суворин хмыкнул.

Нервно.

Несколько секунд колебался. Однако решительно откинув все бумаги в сторону, взял чистый лист и карандаш. Так удобнее было писать…

Он никогда не брал интервью и почти не был знаком с жанром, поэтому импровизировал. Я же, напротив, видел в свое время массу текстов этого толка, поэтому помогал ему, подсказывая, а порой и споря по поводу того или иного вопроса. Через что Суворину казалось, что мы импровизируем дуэтом…

Пошло.

Медленно, но пошло. Во всяком случае, нам довольно быстро удалось выйти на остросоциальные темы.

— Это может прозвучать вульгарно, но какая политическая платформа вам ближе всего? — спросил Суворин.

— Имперская.

— И в чем она заключается?

— Если кратко — империя превыше всего. Но это, как мне кажется, довольно очевидно. Я ведь сын императора. И было бы странно для меня придерживаться иных взглядов.

— А либерализм? Как вы относитесь к нему?

— Не хочу рубить с плеча, — произнес я. — Но… понимаете, либерализм в Англии и у нас из общего имеют только название. Что делает британский либерал? В джунглях охотится на тигра, в саванне — на слона и носорога. Он не робеет. Он не дрожит как осиновый листик на ветру моральных сомнений. Он — солдат империи. Своей империи. Который если надо: воюет, торгует и совершает иные действия, приносящие не только ему личную пользу, но и его державе.

— Только его?

— В первую очередь его. Он сын своего дома и не стремиться сжечь его, но благоустроить и укрепить. Как я уже выше сказал, английский либерал — солдат империи.

— А наш?

— Я очень хочу ошибиться, но мне кажется, что наш либерал скорее презирает свой дом. И прикрывает высокими мотивами всякое нежелание драться за свое отечество и его интересы.

— Вы не боитесь, что эти слова ранят многих? Возможно, тяжело ранят.

— Это будет даже забавно. — улыбнулся я. — Представьте. К госпиталю подлетает карета и оттуда раздаются крики. «Врача! Скорее врача?» а им в ответ усталое: «Что у вас случилось?», из кареты «Тяжелое ранение словом! Доктор, мы его теряем!» «В палату! Немедленно! И приготовьте пожарный клистир[14]. Срочно!»

Мгновение. И Суворин захохотал.

До слез.

Наконец, отсмеявшись и вновь взяв в руки карандаш, он записал мои слова, подспудно спросив:

— Вам не кажется, что это слишком жестко?

— Жестко, согласен. — ответил я. — Но я слышал куда более жуткие вещи. Отдельные представители либерального крыла высказывались о том, что им, дескать, не повезло с народом и страной. Что им Петр с Ломоносовым и Ушаков с Суворовым? Для них наша держава — болото, а мы все оскорбляем их высокий вкус самим фактом нашего существования.

— Но не все?

— Отнюдь не все. Но, как мне кажется, то странно течение, что в нашей стране ошибочно называется либерализмом, порой порождает и такие уродства.

— Однако оно рождает и сподвижничество, на грани жертвенности. Разве это плохо?

— А разве это либерализм?

— А что в вашем понимании либерализм?

— Тут нужно зайти издалека. — сказал я. — Давным-давно, когда трава была зеленее, деревья выше, а мухи размером со слона, то есть, на излете Западной Римской империи начал складываться феодализм. У нас любят говорить о том, что он сводился к службе за землю, за феод. Откуда и название. Но это не так. Там было разных схем и моделей, которые, в конечном итоге, сводились к идее служения. Универсальной. Все, от самого последнего нищего до монарха кому-то служили.

— Монархи служили? — удивился Суворин.

— Я не оговорился. Монархи служили Богу, неся перед ним личную ответственную за вверенный им народ. Кому много дано с того и спрос велик. Ведь вся власть от Бога. Значит, Бог попустил или напрямую поставил этого человека над этим народом. Для чего? В рамках феодализма ответ однозначен.

— Это интересно.

— Куда интереснее стало, когда началась промышленная революция. Ей требовались рабочие руки во множестве, то есть, трудовые миграции больших масс людей, чего феодализм не мог себе позволить. В нем все люди были привязаны к территориям и сюзеренам. Ведь права человека в феодализме проистекали из того, кому и где он служит. Вне службы их не существовало. И тогда в Италии придумали новый подход, предложив считать, что у человека есть от рождения какие-то минимальные права, безотносительно к чему бы то ни было. И именно это и называлось изначально либерализмом. Не свобода как самоцель, а «свободы», то есть, права.

— Изначально?

— Разумеется. Дальше пошла поляризация. Одно крыло стало постулировать как можно большее количество личных прав ради всеобщего блага. И именно их сейчас принято называть либералами. А другое крыло стало продвигать идею возврата к старым ценностям, то есть, как можно большее сокращение личных прав ради всеобщего блага. Этих славных малых в наши дни обычно называют социалистами.

— Мне показалось, или вы выделили особо «ради всеобщего блага»?

— Нет. Не показалось. Но тут я сразу поясню — это не космополитизм. Это модель всеобщая, но в рамках общества. Своего общества. Поэтому венецианцы боролись за интересы Венеции. Французы — за Францию. Англичане за Англию. И только русские либералы почему-то предпочитают бороться за интересы других стран. Видимо, здесь имеет место какой-то изъян. Переводчик виноват, не иначе.

— А что же сподвижничество и жертвенность?

— Это не либерализм, это обычные христианские добродетели. И в них нет ничего дурного, если они не являются самоцелью. Родители жертвуют своим временем, силами и ресурсами ради рождения и воспитания ребенка. Однако если они увлекаются, то могут и сами погибнуть, и малыша погубить. Во всем нужна здравость и умеренность. Или, как заметил один мой знакомый, «просто не быть дураком».

— Просто не быть дураком? — хохотнул Суворин. — Это намек на старую пословицу про дороги?

— В какой-то степени. — улыбнулся я. — Впрочем, если применить к той пословице методы булевой алгебры, то «плохие дороги» можно отбросить, как избыточное и проистекающее из первого.

— Булевая алгебра? Что это?

— Раздел математики, позволяющий анализировать и упрощать или оптимизировать логические схемы…

Через час интервью завершилось.

Мы его перечитали. Несколько раз. Поправляя.

И уже прощаясь, я предложил Суворину, если он переживет это интервью, напечатать еще и фельетон. На литературу. Но не связывая его никак с интервью.

— Боже-боже… — покачал он головой, когда его прочитал. — Это все так страшно…

— Вы боитесь? — наигранно удивился я. — Мне казалось, что вы любите провоцировать общество и всякие скандалы.

— Разумеется. Потому и говорю — это все страшно интересно…