Глава 3

28 июня 1892 года, Санкт-Петербург

— Товсь! — гаркнул капитан.

Мгновение.

Раздался свисток.

И я открыл огонь из моего трофейного карабина Манлихера. Лежа. По расположенным в четырех сотнях шагов ростовым фигурам — деревянным щитам. Они стояли в две шеренги, имитируя цепь пехотной роты.

Рядом, по мою правую руку, расположилась эта самая рота, но уже настоящая. Обычная. Линейной пехоты, взятой наугад из произвольного полка. Она била, в свою очередь, залпами из берданок по маленькому щиту, что имитировал меня, залегшего на земле. Квадратик двадцать на двадцать дюймов, ну, то есть, полметра на полметра. С дистанции в четыреста шагов такая небольшая мишень казалась высотой всего в миллиметр или около того. Шириной тоже. Мои ростовые цели выглядели поинтереснее, но тоже скромно. Почти предельно для стрельбы с открытого прицела, если целясь, а не «в ту степь».

Я сделал два выстрела, прежде чем грянул слитный залп, гулко обрушившись на мишень. Впрочем, меня это ничуть не отвлекало — я продолжал бить… бить… бить… Лишь задерживаясь на мгновение после команды «Пали», которую орали взводные командиры. Этот грохот выстрелов бил по ушам и мог спровоцировать вздрагивание. Поэтому я его пережидал и снова стрелял… стрелял… стрелял…

Свисток.

Рота сделала пять залпов.

Неплохой показатель. Вон — все в дыму от ее пальбы. Все-таки калибр дай боже, а «стволов» много на единицу площади.

Я отстрелял двадцать пять патронов. Не сильно много, но прилично. И пачечное заряжание мне очень облегчило жизнь, так как уменьшало время перезарядки, и давало возможность больше уделять внимания прицеливанию.

— Ну что, господа, — произнес я, вставая, — пойдемте поглядим, сколько раз меня убили.

Драгомиров вежливо улыбнулся, с нотками ядами. Он отлично понял, в чью сторону я ввернул свою шпильку[13]. Но ничего не произнес. Просто молча пошел к мишеням. За ним двинулись великий князь Владимир Александрович, военный министр Петр Семенович Ванновский и начальник генерального штаба Николай Николаевич Обручев. Собрать их тут было бы совершенно немыслимо, если бы не пари, на которое подписался дядя. Меня бы они послали лесом, а ему отказать не могли.

Простейшая комбинация, а какой результат!

— Вот это да! — воскликнул я, подходя к мишеням. — Вы только поглядите!

Драгомиров скривился, но констатировал:

— Отвратительная стрелковая подготовка у солдат. Просто ужасная. Кто за нее отвечает?

— Михаил Иванович, — возразил я, — чтобы она была на уровне, им же стрелять надобно. Много стрелять. А какая у нас сейчас норма на одного рядового стрелка?

— Шестьдесят патронов ежегодно.

— То есть, ничего.

— Как ничего⁈ — вскинулся Обручев.

— Пойдемте, — произнес я и поманил их к группе мишеней, имитирующих пехотную роту.

Мы подошли.

И начали считать попадания.

— Семнадцать, — завершил счет Драгомиров.

— На двадцать пять выстрелов с четырехсот шагов за минуту пришлось семнадцать попаданий. Согласитесь — неплохой результат. Представьте. Два-три таких стрелка как я залегли на удобной позиции и открыли огонь по маршевой колонне. Минуты за три мы насовали бы им полную… огурцов, выбив до сотни человек.

— Это не может быть случайностью? — тихо спросил Ванновский.

— Я готов повторить. — охотно отозвался я.

Мы повторили.

Потом еще. И еще. Совокупно — десять подходов сделали. И лишь в один в маленькую мишень, имитирующую меня, попали пули. Сразу две. Все остальные разы солдатики били мимо.

— Это какой-то позор, — тихо-тихо произнес Драгомиров, вновь изучая щиты. Почти прошептал.

— Михаил Иванович, — задорно произнес я, — а давайте еще один опыт проведем? Постреляем ротой по этим щитам с двухсот, четырехсот, шестисот и восьмисот шагов.

— Для чего?

— Чтобы оценить эффективность ее огня с ростом дистанции. Может, это по малоразмерной одиночной цели они так плохо стреляют, а по ростовой пехотной цепи они сдюжат.

— Я хочу заметить, что результат этого опыта не вполне честен, — заметил Ванновский. — Вы ведь стреляли не из винтовки Бердана.

— Я специально взял карабин, — возразил я. — Но в целом вы правы. Да. Другой вопрос, что винтовка Бердана, а если быть точным, то Горлова-Гиниуса, ибо от Бердана там одни станки, устарела до принятия ее на вооружение. Но винить тут некого. Все развивалось слишком быстро и нервно.

— Устарела? — удивился Владимир Александрович.

— В том же 1869 году приняли первую магазинную винтовку на вооружение в Европе. А еще до того — в начале 60-х — во время Гражданской войны в Североамериканских штатах, отлично себя показали магазинные карабины.

— Они били всего на двести шагов! — возмутился Драгомиров.

— А на какую дистанцию должны стрелять необученные ополченцы или призывники? — улыбнулся я. — Шестьдесят патронов недостаточно даже для одного занятия, а тут на год. За такое малое количество выстрелов навыка не формируется. Максимум — пропадает боязнь стрелять.

— При залповой стрельбе по групповой цели результативность огня намного выше. — заметил Обручев.

— А вы это проверяли?

— Что, простите?

— Вы замеряли эту результативность?

— Это же общеизвестно!

— В свое время Аристотель заявил, что у мухи четыре ноги. И долгое время это считалось общеизвестным. Так продолжалось до тех пор, пока в парижском университете, под занавес Средних веков, не догадались эти ноги посчитать. — произнес я широко улыбаясь. — Поэтому я и говорю: давайте посчитаем.

По лицам всей этой четверки было видно — не хотят. Был бы я обычным офицером — на меня бы просто наорали. А тут был тот неловкий момент, когда этого сделать не имелось никакой возможности. Из всех присутствующих поставить меня на место мог только дядя, но он колебался, явно обескураженный результатами стрельб.

Так или иначе — я с них этот опыт вытряс.

Прямо тут. Не отходя от кассы, как говорится. Сначала эту роту выставил на рубежи, давая с них по три залпа и фиксируя результат каждого. А потом, когда дошла гвардейская рота с трехлинейками, погоняли уже ее…

— Красота! Согласите? — добродушно произнес я, зачитав им сводку результатов.

Но они не соглашались.

Кроме, пожалуй, Драгомирова, который просто духом воспрянул, увидел такую низкую эффективность стрелкового огня.

— А я говорил! Штык — всему голова!

— Погоди, — отмахнулся Владимир Александрович и, повернувшись ко мне, произнес, — вы понимаете, что эти результаты нельзя выносить за пределы стрельбища?

— Понимаю. — кивнул я.

— Хорошо. — кивнул он, максимально серьезно.

— А штык… — начал было снова Драгомиров.

— Штык обождет, — перебил его великий князь.

— При наличии хоть сколь-либо вменяемой артиллерии штык бесполезен, — ответил Михаилу Ивановичу уже я. — Это отлично демонстрируют и Гражданская война в Североамериканских штатах, и Франко-Прусская война.

— Почему же бесполезен? — удивился таким заявлением Драгомиров.

— Потому что исход боя решает огневой маневр артиллерией, как при Наполеоне, и скорострельное оружие накоротке, как на Севере Америки. Сто-двести шагов — самая рабочая дистанция для стрелкового огня. Край — четыреста.

— Но пехоте нужна длинная рука! — возразил Обручев.

— Да! — поддакнули ему Ванновский и Драгомиров.

— Полковая и батальонная артиллерия в помощь. — пожал я плечами. — Густав II Адольф уже все придумал века назад.

— Почему же во Франции к таким мыслям не пришли? — поинтересовался Владимир Александрович.

— Иногда и мы бываем первыми, — пожал я плечами. — Впрочем, тут скорее вопрос в другом. Отчего никто не делал такого простого замера? — махнул я в сторону стрельбища. — Поставить щиты и пострелять в них с разных дистанций. С рук. Обычными линейными частями, а не со станков. Это же просто и достаточно дешево. Но нет. Все эти теории опирались лишь на умозрительные рассуждения про плотность пуль на шаг фронта.

— Но ведь плотность реально растет! — возразил Обручев.

— Растет, — кивнул я. — Только ее считать нужно не в двухмерной плоскости, а в трехмерной. То есть, не на версту фронта, а на некую площадь с учетом эллипса рассеивания. Понимаете? И это отлично мы сейчас и увидели на стрельбах. А если начать учитывать плотность огня по-новому она резко падает до ничтожной при нынешних боекомплектах.

И дядя, и эти трое промолчали.

Недовольные.

Прямо вот по лицам было видно удивительно отчетливо. Скорее даже злые или раздраженные, чем просто недовольные. Поэтому, попрощавшись, я уехал, давая им выдохнуть и отрефлексировать…

— Это катастрофа! — констатировал Ванновский.

— Только если это станет известно общественности, — возразил Обручев.

— Мы можем все отрицать, — добавил Драгомиров.

— Что отрицать? — скривился Владимир Александрович. — Как⁈

— В лоб. Самым банальным образом. Вы сами подумайте над ситуацией. Один блестящий стрелок на фоне обычной пехоты, разумеется, выглядит сияющей звездой. Но такая пехота у всех. Поэтому и беды особой нет. Зная теперь о слабости винтовочного огня, мы можем готовить решительный штыковой удар с большим рвением. Он станет нашей силой.

— А если нет? — повел бровью Владимир Александрович. — Что будет, если штык нам не поможет? Жорж прав. Во Франко-Прусскую войну именно артиллерия позволила германцу разгромить крепкую французскую пехоту. Не помогли и более совершенные винтовки, и штыки. А в Гражданскую в Северной Америке…

— Это вообще не имеет смысла, — в свою очередь отмахнулся Драгомиров. — В той войне воевали крестьяне без всякого обучения. Они просто не умели ходить в штыковую. А развитие артиллерии не отрицает, а дополняет штыковой удар.

— Главное, господа, — заметил Ванновский, — больше не уступать просьбам Георгия Александровича. А то он нам еще чем-нибудь голову заморочит.

— Как это мне не прискорбно говорить, но Георгий Александрович оказался вполне прав, вскрывая низкую стрелковую выучку нашей пехоты. — заметил Драгомиров. — Поднять ее мы не можем никак. У нас просто нет столько оружия и патронов. Поэтому нам нужно идти другим путем. И он, как мне кажется, сделал очень важное дело — развеял вредные иллюзии.

Владимир Александрович хмыкнул.

Задумчиво.

И покосился на Обручева. Тот лишь пожал плечами. Ванновский же нахохлился, но против этих двоих не пошел.

— Черт с вами, господа, — буркнул он. — Но я умываю руки. Если сведения об этих стрельбах уйдут за пределы стрельбища — мы нахлебаемся. А они уйдут.

— Георгий Александрович обещал молчать. — заметил Владимир Александрович.

— Но все равно кто-нибудь проболтается. Начиная с нас. Да-да. Я не исключаю, что мы с вами сами можем проговориться женам, а у тех язык без костей.

— А надо ли тогда это скрывать? — повел бровью великий князь. — Может быть, просто подать в правильном ключе?

— Совершенно верно! — воскликнул Драгомиров. — Я берусь написать статью, в которой поверну эти стрельбы в удобное для нас русло.

— Ну… — задумался Ванновский.

— Вас что-то смущает? — подался вперед Драгомиров с таким мягким, но ощущаемым вызовом.

— Если Георгий Александрович сумел вскрыть такой важный недостаток, было бы неплохо его наградить. Дело-то грандиозное. Да и вообще — нужно как-то это все смазать, отвлекая интерес общественности от столь скандального известия. В идеале — другим скандалом.

— Дадим ему третьего Станислава. — пожав плечами Владимир Александрович.

— Не мало? — удивился Ванновский, так как великий князь предложил, по сути, младший орден империи в его минимальной степени.

— Достаточно. А то еще возгордится. И будьте любезны, привлеките эту беспокойную натуру к работе. Он неплохо проявил себя в организации стрельб и замеров.

— А вот это я бы не советовал делать, — произнес Обручев.

— Это еще почему?

— Ум слишком пытлив. Такие люди постоянно доставляют беспокойство. Могу об заклад биться — если привлечь Георгия Александровича, то с него станется найти какую-нибудь новую занозу. А нам и с этим еще надо понять, что делать. Мы ведь под идею длинной руки пехоты приняли новую винтовку на вооружение. А теперь выясняется, что она такая в общем-то и не нужна.

Владимир Александрович потер лицо рукой. Молча, но с таким видом, что лучше бы матом ругался.

— Надо его певичками увлечь, — с хитрым выражением лица, произнес Драгомиров. — Дело молодое, да и он горячий. Пусть лучше ведет прицельный огонь по другим мишеням.

— Он уже одного бастарда себе нагулял, — тихо буркнул великий князь. — Если выяснится, что он пошел с моей подачи по этим шалавам, да с продолжением… брат может не простить.

— Зачем с вашей? Неужто молодых офицеров в столице не найдется, которые увлекут Георгия Александровича интересами ночной жизни? Признаться, был бы я по-моложе…

— Несмотря на дурашливость, которую он порой демонстрирует, Георгий очень сдержан и обладает отменным самоконтролем. Вы бы видели, как в него стреляют глазками отдельные симпатичные особы. Я их специально пригласил на тот прием, который он отозвался посетить. Интересно было посмотреть, как он хвост перед дамами распушает. Но увы — ничего не вышло. Он скала. Хотя девицы настойчивы и не теряют надежды.

— Значит, они ему просто не глянулись, — пожал плечами Драгомиров.

— Может, и так, — кивнул Владимир Александрович. — Помнится, мне говорили, что у него страсть к излишне стройным особам. А таких у нас среди актрис немного. Все больше фигуристые в разной степени.

— Дурное дело нехитрое. Найдем, — махнул другой Драгомиров.

— Обязательно найдем, — согласился с ним Ванновский. — Пускай, действительно, больше дам штурмует, чем нам голову морочит.

— А если ту особу с Кавказа сюда привести? — задумчиво спросил Драгомиров.

— Вы давно не видели Марию Федоровну в бешенстве? — повел бровью Владимир Александрович.

— Так не ее саму пригласить. Мужа. И не к нам, а к морякам. Алексей Александрович-то подмахнет такое не глядя, если попросить. Ну и шепнуть той туземной красавице не светиться лишний раз.

— Думаете?

— Если он так переборчив в девицах, то почему нет? Давайте возьмем проверенный вариант. Даже если ничего не выгорит — хотя бы отвлечем его скандалом от дел.

Владимир Александрович на него скосился, но промолчал.

Его самого разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, этот пацан вошел и все сломал, что выстраивалось и развивалось годами. Причем походя. Просто уронил как вазу, и вся отточенная аргументация разбилась. С другой стороны, это произошло до войны и еще можно все исправить. С третьей стороны, Жорж был его племянником, а не сыном. Это тяготило. Парень-то толковый. Но укреплять чужой клан он не желал, перетягивая все одеяло на себя. Особенно этого увальня — Саши…