Глава 1

5 ноября 1891 года, Аббас-Туман

Я лежал на кровати и равнодушно изучал муху, которая ползала по потолку. Не привязанный, но из помещения меня не выпускали. И даже парочку крепких казаков приставили.

Чем только их откармливают — вон какие громилы вымахали.

Впрочем, я не дергался. Зачем? Это поначалу мне показалось, что все пропало и меня там, в XXI веке санитары ловят, а теперь я уже был спокоен и умиротворен.

И кушал.

Ох, как я кушал!

Давненько я деревенского не ел. Считай с детства. А тут и молока вдоволь, и яйца, и мясо, и прочее, прочее, прочее. Из-за чего я невольно припоминал всякие дурацкие песенки на этот счет. Но молча и не распространяясь на этот счет.

Сложные переговоры с мексиканскими «бизнесменами» закончились ударом по голове. Последнее, что помню — мерзкую морду того дельца. И вот я тут — в 1891 году. В теле второго сына Александра III — Георгия Александровича. Причем, что примечательно — жив-здоров, хотя тот тяжело страдал от чахотки. А я нет, почему-то.

Даже как-то слишком здоров. До отвращения. И энергии столько, что девать некуда. Поэтому я, втихую, пока медики не видели, пробовал заниматься физкультурой. Вопреки рекомендациям. Очень уж слабым и жалким оказалось тело этого бедолаги. Но я не осуждаю. Нет. Умирать от туберкулеза та еще мерзость — видел, высыхали ребята — аж жуть…

Раздались шаги, и ко мне в комнату вошла целая делегация.

Во главе нее шествовал Александр Яковлевич Левицкий. Я его помнил, но слабо. Я вообще прошлое Георгия помнил условно. Как в той шутке — тут помню, тут не помню. Но это мне не сильно и требовалось — сейчас люди в моем окружении знали о моей жизни еще меньше.

— Доброго дня вам, Георгий Александрович, — чинно произнес Левицкий. — Как вы себя чувствуете?

— Как молодой бычок. Мне бы стадо коров посимпатичнее и выпить. — улыбнулся я.

— Чувство юмора — это хорошо, — кивнул лейб-медик и обратился к коллеге. — Михаил Гаврилович, прошу.

И тот приступил к осмотру.

Деловитому, но вежливому и в известной степени аккуратному. Сначала общему — поглядел да послушал. Проверил зачем-то рефлексы. Потом попросил сделать упражнения и понаблюдал. Снова послушал…

— Я решительно ничего не понимаю, — наконец, растерянно произнес Айканов, завершив осмотр. — Еще неделю назад не имелось ни малейшего сомнения в заболевании. Вся симптоматика налицо — чахотка. А теперь я могу сказать, что Георгий Александрович совершенно здоров… да-с… чудеса, да и только.

Участники делегации задумались и нахмурились. Чинно так. Серьезно. Хоть портрет пиши.

— Вы бы меня гулять отпускали, что ли. — ввернул я. — А то, не ровен час, задохнусь в этих четырех стенах. Мы же не хотим рецидива?

— Не хотим, — неуверенно кивнул Александр Яковлевич. — А вы бегать больше не будете?

— Так я и тогда не побежал бы. — улыбнулся я.

— Не побежали бы? Вас что-то напугало?

— Упал и признаюсь, поначалу не видел ничего — круги перед глазами были. С трудом разглядел людей в горской одежде, подумал, что меня в плен хотят взять ради выкупа. — на ходу импровизируя, соврал я.

— У нас так Афанасий однажды буянил, — от двери прогудел казак. — Подвыпивший выходил из бани да лбом о косяк приложился. Так, пока пришел в себя смертным боем дрался. Была бы шашка под рукой — рубил бы не глядя и без сумнений.

— Хм… занятно, занятно. — покивал Александр Яковлевич. — Ну раз вы уже опытны в таких делах, вам, голубчик, и поручаю Георгия Александровича сопровождать.

— Сделаем.

— От нас не убежит, — добавил, широко улыбнувшись, второй казак совершенно бармалейского облика.

— Да куда бежать-то? — хохотнул я. — В горы? Чтобы прочувствовать все прелести местного рабства?

— Георгий Александрович, вы несправедливы, — нахмурился лейб-медик. — Рабство в здешних местах решительно изжито.

— А вы тоже так думаете? — спросил я с широкой улыбкой у казаков.

— Никак нет, ваше императорское высочество! — гаркнул тот «бармалей», что стоял дальше. И от его голоса по помещению аж эхо пошло и стекла слегка задребезжали. Второй же добавил:

— Проказничают. Особенно в удаленных аулах. Там порой какой только жути не наглядишься.

— Вот. А я вид имею весьма субтильный. И зная мрачные нравы отдельных дикарей, рисковать не желаю. — произнес я, отслеживая реакции. Казаки сально усмехнулись, отлично поняв, что я имею в виду, а лейб-медик не сообразил.

— Вы великий князь! — воскликнул Левицкий.

— И кому я это буду объяснять? — продолжал улыбаться я. — Аборигенам, которые по-русски ни слова не разбирают? Хорошо, что у нас тут не Полинезия, а так бы еще и съесть могли.

— Местные люди не такие дикие. — серьезно возразил лейб-медик, явно не понимая подтрунивания со стороны пациента. А вот казаки ухмылялись все шире и шире.

— Оставьте, — тронул искренне возмущенного Александра Яковлевича Айканов, — есть правда в его словах, есть. Не так много, как раньше, но нет-нет да шалят. Регулярно приходится слышать разговоры о том, что людей вызволили из рабства. А что языка не знают, так это чистая правда. Тут как от городов отойдешь — уже сложно становиться.

— Да? А мне показалось, что народ здесь очень приветлив.

— Александр Яковлевич, так вы же в одиночку и не перемещались. Людям же с вооруженной охраной глупо не являть свое радушие. — заметил Михаил Гаврилович и подмигнул, чем совсем уж осадил лейб-медика и вогнал в явное разочарование.

С чем делегация и удалилась.

Я же пошел в столовую. С казаками. Ну а что? Посадил за стол и вместе с ними покушал, рассказывая анекдоты. Простые. Можно даже сказать — плоские и бесхитростные. Но им понравилось.

Поели-попили.

И отправились на прогулку. Совсем недалеко, несмотря на все мои потуги.

— Дохтур не велел. — отрезал старший «бармалей» — Ермолай.

— Так мы ему ничего не скажем.

— А ежели вам дурно сделается?

— Вы же видите меня? Мне ежели что и станется, то от тоски. Понимаете? Поехал с братом в кругосветное путешествие и захворал. Беда! Позор!

— От болезни какой позор? Всякое в жизни бывает.

— Надо было выбросить медика за борт и оставаться с братом. Ибо негоже так пасовать на полпути. Негоже. Стыдно мне братцы, ой как стыдно. Да и на Японию охота была поглазеть. Слышал я, у них оружие есть — что шашка ваша, только двуручная. И они ее приловчились так ловко доставать, чтобы сразу из ножен рубить. Прям жжет от любопытства. Поглазеть бы. Кроме того, гейши. Мне рассказывали, что это не шлюхи, а как в Древней Греции — гетеры, то есть, очень воспитанные дамы, которые могут достойную компанию мужчине составить. Не только в постели, но и разговором или еще чем. И таких диковинок — масса. А я все просрал из-за минутной слабости… — махнул я рукой.

— Умерли бы.

— С чахоткой долго не живут. Годом больше, годом меньше — какая разница? Но согласитесь — умирать в объятиях гейши намного приятнее, чем глотая горькие пилюльки и наблюдать безлюдные пейзажи. А еще лучше — от клинка, в бою. Там ведь на брата покушались. С радостью бы его заслонил.

Эти двое не ответили.

Промолчали.

Хотя по лицам было видно — в целом согласные.

— Меня спасла от смерти дамочка с косою за обещание назвать своей женой. Раз не добил француз на поле боя, взялись за дело доктора. — продекламировал я на память фрагмент песенки Бачилы Участника. Как помнил. Если что и придумал, то не со зла.

Казаки улыбнулись. Даже хохотнули.

— Это из какого-то шутливого романса про Отечественную войну. — пояснил я вдогонку. — Так что, пойдем дальше? Вон на тот пригорок — оттуда вид должен быть интересным.

— Никак нет, никак не можно, Егорий Александрович.

— Вы словно не казаки, а строевые болванчики. Тфью! Те порой тоже как заладят по уставу: хоть стой, хоть падай. Словно не в жизни живут, а по рельсам ходят. Не люди, а вагонетки.

Эта парочка еще сильнее расплылась в улыбках, но не отступилась. Впрочем, и я не сильно возмущался. Ибо не было в том никакого смысла. Хотя, конечно, меня удивительным образом распирала энергия. Хотелось чего-то этакого-то. Или куда-то забраться повыше, или еще чего. Поэтому, не удержавшись, я подпрыгнул к суку, когда мы проходили под деревом, и попробовал подтянуться.

Смог.

Один раз.

С трудом.

— Вот те раз… — почесал я затылок, когда спрыгнул. — Совсем ослаб. Да-с. Заглядывает как-то медведь в кусты, а там мышь какает. Туго идет, отчего глаза большие-большие. Вот косолапый ее и не узнал. Ну и спрашивает, стало быть, — «Ты кто»? «Слон», — отвечает мышка, раздраженная вторжением. «А чего такой маленький?» «Так болел много».

Эти двое снова улыбнулись.

— Слушайте, а что вообще мне можно?

— Отходить далее версты без разрешения дохтура нельзя. А так ничего и не говорили.

— Хорошо. Уже хлеб. Форму надо восстанавливать, а то совсем одряхлел. Так-так-так… — произнес я и, подпрыгнув еще разок, подтянулся. А потом я поинтересовался: — Стрельбище мы устроить можем?

Казаки переглянулись с недоумением.

— Я после всей этой истории с падением стал каким-то суетным. Мне нужно умиротвориться. А ничто так не успокаивает, как стрельба. Во всяком случае меня.

— У дохтура надо спросить, — серьезно произнес Ермолай.

— Ну так и пойдемте к нему.

Александр Яковлевич был изрядно удивлен просьбой, но возражать не стал. Точнее, высказал опасения, дескать, пороховой дым может вызвать раздражение и рецидив. Но делал это вяло и неуверенно, скорее для вида, чтобы сразу не уступать…

Сказано — сделано.

Вышли во двор, нашли местечко, которое через полсотни шагов упирается в косогор. И хорошо просматривается, дабы случайно человек какой не вышел. Поставили всякие импровизированные мишени и начали палить из SmithWesson №3: того самого револьвера, которым в русскую рулетку играли изначально.

И тут Георгий свет Александрович подвел меня снова.

Слабоват оказался.

Слишком слабоват. Видимо, эта болезнь на нем так сказалась, не иначе. И рука просто не держала оружие нормально. Да и вообще — всему телу остро не хватало массы и мускулатуры. Из-за чего каждый выстрел ощущался весьма изрядно. Спасало только то, что стрелял я как привык, то есть, с хватом двумя руками. К немалому удивлению казаков, так как здесь это никто не практиковал почему-то. Они, конечно, пытались меня обучать и поправлять, дескать, одной рукой надо, но… бесполезно.

— Ну как я одной культяпкой-то управлюсь? — хохотнул я, реагируя на очередное замечание. — Ослабел вон как, видите? Тут и двумя-то держу с трудом.

Впрочем, они не сильно упирались.

Стреляет? Стреляет. А все остальное неважно. Пущай себе развлекается. Чай не на войну собрался и не в набег. Вот что-то в этом виде они мне и выдали, когда я попросил пояснить их подход.

Интересно.

Занятно.

Но…

Как-то это задело меня. Чуть-чуть, самую малость, но задело. Впрочем, уже за ужином я выкинул этот вздор из головы, активно налегая на вареную говядину: чуть с жирком, отчего мягкая и вкусная. Не забывая про овощи и лук с чесноком.

Очень хотелось алкоголя и женщину. Но Александр Яковлевич был против. Опасался последствий.

Меня же буквально распирало.

Не знаю уж, что там со мной случилось, но чувствовал я себя словно подросток. Бодро. Свежо. Энергично. И весьма фертильно. Только не испытывая угнетения или депрессии из-за гормонального фона. Скорее наоборот. Будто чего-то запрещенного скушал.

И если поначалу было весело, то с каждым днем… с каждым часом это тревожило все сильнее. Мало ли это стадия болезни? Или что-то иное дурное?

С подобными мыслями я и заснул.

Быстро и крепко. Почти не ворочаясь. Уже третий день подряд. Что было довольно странно, учитывая степень возбуждения, которая меня накрывала весь день…

* * *

— Ума не приложу, что с ним случилось, — отхлебнув чая, произнес Александр Яковлевич. — Он словно юношей стал.

— Неужели это так грабли на него подействовали?

— А легкие тоже они ему исцелили? Лечебным ударом палкой по голове? Это я вам скажу — новое слово в медицине. — улыбнулся Левицкий. — Подходишь к тяжелобольному и палкой его, палкой.

— Все это, конечно, смешно, но что нам писать туда? — указал глазами вверх Михаил Гаврилович Айканов. — О том, что случилось чудесное исцеление?

— А вы не спешите, голубчик, не спешите. Давайте понаблюдаем. Вдруг это просто стадия болезни такая? Вроде реакции на множественные укусы муравьями.

— Или сотрясение мозга.

— Едва ли оно могло случиться. Отстаньте уже от тех злосчастных граблей. Ручка была сушеного дерева и весьма легкая. Там скорее звон в голове возник, чем порядочный удар.

— За его императорским высочеством ранее не было такого ярого интереса к стрельбе. Чем она вызвана? — задумчиво спросил Айканов. — Это явно изменение психических процессов. Да и нравом он стал совсем другой. Даже говорит иначе. Ручка она, конечно, легкая, а ударила сильно.

— Давайте пока не будем гадать? В конце концов, перед нами феномен. Я бы даже сказал уникальный феномен.

— Цесаревич сказал, чтобы ему докладывали без промедлений обо всех изменениях в состоянии брата. — напомнил местный врач.

— Да, но он имел в виду ухудшения.

— Он сказал «изменениях». Дословно. И я хорошо это помню. — продолжал упорствовать Михаил Гаврилович.

— Голубчик, ничего не хочу вам навязывать — поступайте как знаете, но мой опыт службы при дворе говорит — не надо суетиться. Мы пока и сами ничего не знаем, но можем вляпаться. Представьте — вот обнадежили мы императора и наследника, а Георгий Александрович через день отдает богу душу. Вы понимаете, что это крест на нашей карьере?

— А если мы первыми сообщим благую весть, то разве это не скажется положительно на ней?

— Как знать… как знать…

— К чему вы клоните? Почему?

— Докладывать-то будем не мы, голубчик. Вот так-то. Мы ведь письмо в канцелярию напишем, а там уже найдут кому доложить. Так, чтобы с пользой дела. Для себя, не для нас. И докладывать можно правильно. То есть, таким образом, чтобы осветить вопрос с нужной стороны. Будьте уверены, нас могут не только не вспомнить, но и дураками выставить.

— И что вы предлагаете?

— Наблюдать и ожидать возможности живого разговора с кем-то из августейшей фамилии. Но так, чтобы поближе к трону. И обстряпать все, голубчик, надобно так, будто он не чудодейственно выздоровел, а нашими усилиями: питанием, режимом или еще чем. Лекарствами опять же.

— Расскажут же, что это вранье.

— Кто и кому? Ежели Николай Александрович в будущем году наведается, так он с нами разговор держать станет. И то, что мы скажем — за правду примет. Мнение же истопников да кухарок ему неинтересно.

— Хм… тоже верно. Но это ежели он приедет сюда, а если Георгия Александровича вызовет в Тавриду или еще куда?

— Тут вы сможете положиться только на мое честное слово, что я вас не забуду и из этого глухой дыры вытащу. И не смотрите на меня так. Из компетентных людей только вы да я можем что-то говорить о здоровье великого князя. И нам нужно держаться вместе.

— А вы не думаете, что Георгий Александрович сам все расскажет?

— О, это не важно. Мы опишем его состояние как возбужденное и склонное к галлюцинациям форму осложнений. Никто и не возразит.

— Рискованно.

— Да, но риск оправданный. Сами понимаете — если он выживет и вылечится, то у нас будет в послужном списке такой значимый пункт. С ним дальше карьеру сделать, мне кажется, совсем несложно.

— То же верно. — как-то неуверенно произнес Айканов.

— Вы не подумайте дурного, Михаил Гаврилович. Я не прожженный карьерист, но там, возле трона очень сложно быть простодушным и не просчитывать последствия своих шагов. Желающих сесть на теплые места много, поэтому даже честный труд не спасет. А мы, я надеюсь, про него не забудем и приложим все усилия к тому, чтобы укрепить здоровье великого князя.

— Разумеется…