Глава 1

9 октября 1892 года. Гатчина

— Это немыслимо! — воскликнул император, швыряя на стол газету с интервью сына. Точнее, не газету, а иллюстрированное приложение к ней.

— Что именно? — меланхолично спросила Мария Федоровна.

— Жорж! Он опять дал интервью и наговорил там такого!

— А что он такого наговорил?

— Ты читала?

— Да.

— Так чего спрашиваешь⁈

— Просто я там не увидела ничего такого. Наш мальчик терзает наших врагов как может. Причем делает это весьма изящно.

— И все⁈

— Да.

— Он заявил, что бога нет!

— Он заявил, что давайте представим, что его нет. Это мысленный эксперимент, не более.

— Эксперимент⁈ Как ему это вообще пришло в голову⁈

— Победоносцев прислал телеграмму, — произнесла императрица с нетипичным для нее спокойствием глядя на мужа.

— Телеграмму? Странно. Он предпочитает письма.

— Я ему отправила вопрос и попросила ответить скорее. Он написал, что по форме это все интервью ужасно, но по содержанию наш Жорж большой молодец. И что он сумел стравить лягушку со скорпионом[19]. Надолго ли их хватит не ясно, но пока они точно прекратят терзать нашу страну.

— Да? Так и телеграфировал?

Мария Федоровна достала сложенный листик и протянула мужу.

Он принял.

Развернул.

И медленно прочитал, беззвучно шевеля губами.

— Странно. — наконец, произнес он, когда завершил.

— Мой милый, ты просто поспешил.

— Я⁈ — немало удивился муж. Его всю жизнь корили за неторопливость, а тут такой поворот.

— Его выступление многослойной. Сначала бросается в глаза дерзость, почти бунт. Но это лишь декорации. Ты помнишь первое его выступление? Он отказал либералам не в том, что они прогрессивны. Нет. Он отказал им в том, что они наши. Заявив в сущности, что они стараются ради других держав, в отличие от либералов иных стран.

— Да. Я помню. — кивнул император.

— С того момента сложилась ситуация, когда консервативный круги либералов открыто высмеивают. И ситуация накаляется. Их загоняют в угол, как крыс. Травят. И парировать они это не могут. Кто в здравом уме будет слушать заумные беседы о свободе слова и правах человека? Защищаться они никак не могут. И тут Жорж предлагает им цель. Тех, на атаки которых они смогут оправдаться и спастись. Ибо вместе с ним социалистов и консерваторы станут атаковать, которые получили новую игрушку. Понимаешь? Он, в сущности, отправил наших либералов на охоту. И будь уверен — все салоны столицы кипят.

— Кипят?

— Еще как. Дебаты об охоте на этих «слонов». Социалисты же… Как мне доложил утром Зволянский, кружки социалистов — истекают ядом. Но ничего конструктивного. Одни оскорбления, обвинения и чернушные эпитеты.

— Да уж, — покачал головой император, — он умеет потыкать палочкой в эти змеиные кобла. А кто это вообще такие — социалисты?

— Народовольцы. Новомодное их название, хотя по сути своей, тоже самое. Там есть какие-то отличия. Но ей богу, я так толком и не поняла. У меня было ощущение, что это все просто один кипящий котел.

— А… хм… То есть, наш Жорж этими двумя газетными листками смог натравить либералов на народовольцев?

— Именно милый, именно. А раньше либералы были той самой частью нашего общества, которая их активно поддерживала.

— Я, признаться, вынес из этого листка совсем иное. Будто бы он предлагает отказаться от бога, превозносит Наполеона с Бисмарком и вообще какой-то вздор несет.

— Наполеона и, прости господи, Бисмарка он действительно хвалит.

— Вот!

— Но только как людей, что старались ради своего отечества. И в этом я с ним, пожалуй, соглашусь. Не на людях, конечно, а так — приватно. И я бы хотела, чтобы Бисмарк родился в Дании, а не Германии.

— Минни⁈ Ты ли это⁈

— Я последнее время много думаю над тем, куда заводят нас наши дела, — медленно произнесла она. — Посмотри на наш двор. Он стал совсем французским. И это касается не только двора. Мы все больше и больше растворяемся во Франции.

— Вздор! — отмахнулся Александр Александрович. — Мы только приехали из Беловежской пущи. Прекрасные русские места! Какая Франция?

— Ты пил там французский коньяк, общаясь по-французски с подданными. Да, не только. Но изрядно. Жорж в этом прав. Мы ведем себя как туземцы какие-то, что преклоняются перед «белым господином».

— Это он так говорит?

— Говорил. Когда мы ехали с Кавказа. Его бесит то, что у нас английская, французская и германская партии при дворе бодаются за влияние на тебя и интересы соответствующих стран. Но совсем нет русской партии. Выглядит все так, словно мы колония какая-то. Белые негры. Это ведь кошмар! Вот ответь мне, почему при английском дворе нет русской партии, а при русском дворе есть английская?

— Английская партия слаба, — буркнул Александр III.

— Зато безгранично сильна французская. При том, что во Франции даже не монархия. Они открыто выступают с гонениями на членов королевского дома. А мы с ними в десны целуемся.

— Как-как?

— Это выражение Жоржа.

— Мне кажется, что он излишне нагнетает.

— Едва ли… Пока ты, мой милый, ездишь по рыбалкам и охотам, правит твой брат — Владимир, который едва ли не на Елисейские поля отчитывается о своей службе.

— Ты опять за старое⁈ — рыкнул Александр III.

— Сын тоже это видит. И не только сын. Не хочу называть имен, но офицеры на Кавказе…

— Хватит! — рявкнул император.

— Как знаешь, — холодно процедила императрица, изобразив удивительно выражение лица. Этакую смесь брезгливости и равнодушия.

— Минни, милая моя Минни! — спохватился Александр Александрович. — Ты просто злишься на Марию Павловну за ту ее выходку. Когда же ты ее простишь?

— Когда Владимир Александрович подаст в отставку. Со всех постов.

— Ну что за вздор? Он нужен мне!

— Зато ты ему не нужен! Злые языки говорят, что он…

— Минни! — воскликнул император. — Хватит! Прошу!

— Как вам будет угодно, ваше императорское величество. — холодно процедила Мария Федоровна.

— Ну пойми, дорогая, мне просто больше не на кого опереться. Только Владимир держит всех этих мерзавцев в кулаке. Кто вместо него? Кто? Нет, ты скажи! Я жду!

— Наш сын, Жорж. — с едкой полуулыбкой произнесла супруга. — Ники будет править, Жорж — управлять.

— Довольно! Ты… ты что, серьезно? Он же ребенок!

— Михаил Николаевич предложил его оставить на Кавказе. Ради здоровья. Возобновив должность наместника. Я в шутку у него спросила, не желает ли. Он решительно отказался. Когда же я попыталась надавить, он поставил условие — дать ему карт-бланш действовать по заветам Ермолова и иже с ним.

— Серьезно? — удивился император.

— Он говорил предельно серьезно. И я по глазам видела — не бравирует и не шутит. Да и опрос казаков показал — он не только инициировал нападение, но лично отстреливал разбойников. Убивал людей, милый. Не испытав ни малейшего морального терзания. Дурных людей, но… ты понимаешь? Много из наших так себя проявят? Михаил Николаевич, когда я ему этот разговор пересказала, уговаривал, просто умолял меня убедить тебя, милый, поставить Жоржа над Кавказом. Говоря, что через пятнадцать — двадцать лет более преданной престолу и лояльной провинции будет не сыскать.

— Хм… Нет. — покачал головой император. — Его выходки показывают, что он еще мальчишка.

— Как знаешь, — пожала плечами Мария Федоровна. — Если тебе брат важнее родных детей. Притом брат, что постоянно интригует против тебя. А ты ради него, собственных детей…

— Прекрати!

Мария Федоровна фыркнула и вышла, оставив Александра Александровича наедине с самим собой, ну и газетой. Которую, впрочем, перечитывать он не стал.

Просто скомкал и бросил в угол.

Он чувствовал себя отвратительно. Каждый раз, когда она так поступала, его накрывало чувство вины, будто он обидел нежное, хрупкое создание.

А брат…

Боже! Он просто разрывался, не в силах сделать этот выбор. Раньше его Минни так вопрос не ставила. Просто ворчала. Сейчас же, словно на нее что-то нашло. Словно она снова с Марией Павловной поругалась.

— Ох уж эти женщины… — тяжело вздохнул Александр III.

Прошелся по комнате.

Поднял газету.

Разгладил.

И присев на кушетку у окна, начал читать. Добрую половину оборотов он не понимал, да, но слова жены и Победоносцева его зацепили. Ему хотелось увидеть то же самое, что они говорили. Но было сложно. Потому как у него вновь в ушах загудело от злости, когда глаза наткнулись на предложение вывести бога за скобки. Понимал, что это игра. Но терпеть ее было совершенно невыносимо.

Добрую четверть часа бился.

Бросил.

Было бесполезно. Он не мог спокойно это читать.

Поэтому несколько помедлив, император вызвал секретаря и надиктовал ему телеграмму Владимиру Александровичу. Приглашение на рыбалку. Маленькую. Семейную. Ему хотелось понять, какая кошка пробежала между Минни и Марией Павловной. И как-то уже уладить эту ситуацию.

* * *

— Сергей Эрастович, — дружелюбно произнес я, отвечая на приветствие входящего человека, — рад вас снова видеть.

— И я вас, Георгий Александрович. И я.

— Это то, что я думаю? — спросил я, кивнув на большой кофр, который он поставил у стенки.

— Да, хотя… мой долг вас отговорить. Эти люди оступились и сотрудничать с ними не лучший выбор.

Я криво усмехнулся.

При расследовании полиция и жандармы порой выходили не на тех людей. И им не всегда удавалось остановиться вовремя. По разным причинам. Например, опасные обстоятельства всплывали в суде во время публичных слушаний или еще как оказывались обнародованы.

В этом случае человек, отвечавший за расследования, становился козлом отпущения. Тихо-тихо. В большинстве случаев их просто увольняли из органов без права ношения мундира. Иногда — по «третьему пункту», то есть, статье 838 III книги Свода военных постановлений, если были подозрения в умышленности содеянного. Что становилось «волчьим билетом», с которым не брали даже в сторожа. Никто не любил бывших сотрудников, что каким-то образом вызвали сильное раздражение у начальства.

Времена были такие.

Когда была важна тишина и благолепие любой ценой. Пусть все развалится, сгниет и передохнет, но благопристойно.

Мда.

Впрочем, самый сок, конечно, заключался в следующей стадии «замятия» проблемы. Когда следователя не просто увольняли по третьему пункту, а либо после этого убивали, либо по сфабрикованному делу отправляли «далеко и надолго», в расчете, что среди уголовников бывшие сотрудники долго не живут.

Такое случалось редко, но бывало. Особенно в ситуациях, когда вопрос касался каких-то очень влиятельных персон, а человека считали осознанным нарушителем спокойствия. Дескать, нарочно пытался опорочить доброе имя или мстил за что-то.

Подобный подход и философия способствовали совершенно кошмарной коррупции и саботаже по линии полиции. Потому как фактически избавляло людей выше определенного чина от преследования. Оно если и начиналось, то по инициативе монарха. А учитывая тот факт, что эта идея пагубного охранительства исходила от императора… в общем, в стране творилась откровенная жуть. Хотя, конечно, и не 1990-е, так как старались соблюдать определенные приличия и сохранять лицо. А открытую сточную канаву деликатно прикрывали персидским ковром…

— Сергей Эрастович, — улыбнулся я. — Разве они оступились?

— Есть правила, Георгий Александрович.

— Мне, Сергей Эрастович, важны не правила. Мне важно знать, кто у меня ворует. Даже если это кто-то из моих родственников. И мне нужны люди, которые смогут докопаться до истины и настоящих виновников.

— Это опасная игра, Георгий Александрович.

— Я слышал, Сергей Эрастович, что при консервировании мяса очень важно изничтожить все ненужные бактерии. Оттого тушенку и пастеризуют. Ибо если этого не сделать, все сгниет.

— Хм… — усмехнулся Зволянский.

— А тот, кто отведает мяса, попросту издохнет отравившись. Понимаете, о чем я?

— Понимаю, потому и говорю, что это очень опасная игра.

— А разве у нас есть выбор? — спросил я.

Зволянский не ответил.

Я же улыбнулся и кивнув в сторону бильярдного стола, спросил:

— Изволите партию?

— Если только одну. Дела-с.

— Понимаю. Сам урывками играю. Или вот как сейчас — отрабатываю удары. Русская пирамида в этом плане очень хороша. Чуть дрогнула рука при ударе и все…

Сергей Эрастович задумчиво усмехнулся. Он отлично понял намек…

* * *

Бисмарк отложил газету и задумчиво уставился на сына.

Русскую газету.

Ту, в которой опубликовали интервью Георгия Александровича. Ему переводить не требовалось, он языком владел. Причем его человек в Санкт-Петербурге прислал сразу три печатных издания и пространное письмо на десяти листах, подробно описывающее происходящее в российском Свете.

В изданиях было оба интервью великого князя и скандальный фельетон. А в письме ряд выходок Георгия Александровича, включая показательный адюльтер с Зинаидой Гиппиус, расстрел разбойников на Кавказе и охоту, которую он устроил со своими казаками на преступников в столице, подхваченную гусарами. Которые, впрочем, теперь и поэтесс осаждали, словно крепости. Новое веяние моды качнулось в сторону от актрис и танцовщиц к литераторшам. Они стали просто нарасхват, что совершенно выбило их из колеи.

— Какой кошмар, — произнес Отто фон Бисмарк, откладывая письмо.

— Что-то случилось? — спросил его сын, Герберт, все это время листая Internationale Revue über die gesamten Armeen und Flotten — издание, которое с 1880 года регулярно обозревала все армии и флота мира. Являясь одним из самых глубоких периодических площадок такого толка.

— Мой человек в Санкт-Петербург прислал целое досье.

— На кого? — удивился Герберт, так как отцу давно ничего такого не присылали.

— На великого князя Георгия Александровича. Это средний сын русского императора.

— Да, я помню, — кивнул Герберт, — но он же, кажется, умирает от чахотки где-то на Кавказе. Зачем на него присылать досье?

— Уже не умирает, — произнес Бисмарк и хрипло рассмеялся. — Он воскрес и, судя по всему, прихватил с того света нравы чертей.

Герберт нахмурился и отложил журнал.

— Чертей?

— Он вернулся в Санкт-Петербург лишь в июне и за это лето буквально поставил его на уши. Дал даже два интервью, каждое из которых… я не могу слова подобрать. Он сумел провести блистательные атаки на либералов, буквально уничтожив их моральный авторитет. А потом еще и по социалистам прошелся, найдя хитроумный способ выбить их под них табурет. Уверен, что ни те, ни другие не примут и не признают его критику. Но это не важно. Он высказался остроумна в газете с огромным тиражом. Что на это ответят они? Будут плеваться ядом и оправдываться? Смешно. Кроме того, газеты в России не смогу прямо атаковать сына императора. Отчего ситуация станет еще комичнее. Вольтер был бы в восторге от своего ученика!

— Вольтер?

— Мой человек считает, что он вольтерьянец до мозга костей. Хотя не афиширует это.

— О, тогда это все не важно, — отмахнулся Герберт. — В России вольтерьянец обречен. Даже такого полета.

— От него пахнет кровью, сынок. Это особенно отмечает мой человек. Он вольтерьянец старой закалки. Словно выкормыши старого Фрица, словно дети гнезда Екатерины. И ловок. За десять ударов сердца он из револьвера выбивает шесть карт из шести. В пятнадцати шагов. Да и из винтовки сноровист. И крепок духом. Он породил в России моду — охоту на разбойников. Бродит по подворотням со своими казаками, да нарывается на грабителей с тем, чтобы их пострелять или порубить.

— Сын императора⁈ — ошалел Герберт.

— Я же говорю — вольтерьянец старой закалки. Остер на ум, жесток, находчив. Был бы он простым офицером, я бы сказал, что в его ранце лежит маршальский жезл.

— Но он не простой офицер.

— Нет. И это я и назвал кошмаром. Да.

Герберт нахмурился и осторожно спросил:

— Ты полагаешь, что он может прийти к власти? Он ведь второй сын. Наследник — Николай.

— Екатерина, сынок, была вообще женой, лишенной всяких прав на престол. Но, как ты знаешь, она правила долго и весьма успешно. Николай же, судя по донесениям, мягок и нерешителен. Строго говоря, все три сына русского императора раньше так описывали. Георгий изменился после тяжелой болезни. Словно ему там черти в самом деле хвост накрутили.

Он выпустил клуб дыма и продолжил, уже с откровенным злорадством:

— А наш блистательный кайзер занят тем, что выстраивает новый курс, толкнув Санкт-Петербург в объятия Парижа. И то ли еще будет! Помяни мое слово, англичане не простят ему желания иметь сильный флот в Северном море.

— Пока наша коалиция выглядит крепче.

— Какое к черту, крепче⁈ — рявкнул Бисмарк. — Война с Россией и Францией одновременно — это болото! Мы вновь окажемся в катастрофе Семилетней войны, разрываемые со всех сторон.

— С нами австрийцы и итальянцы.

— Я бы с удовольствием променял их на одну Россию. Да, и те, и другие полезны. Но даже с ними возможная война превращается в сущую катастрофу. Особенно если в нее вступят англичане. А они вступят. Может, и не сразу, но обязательно. Французам нужен реванш. Англии — чтобы у нас не было флота. Русским…

Произнес Бисмарк, замерев и задумавшись.

— Что же нужно русским? — спросил Герберт.

— Им были нужны проливы. Мы вмешались, не давая им их взять. Я вмешался. — тихо добавил Бисмарк. — Потом все понеслось вскачь. Хотя нет.

— Нет?

— Все сломалось раньше. Через брак наследника с этой датчанкой. Впрочем, тогда я не имел веса как-то этому помешать. А жаль… Мы были слишком самоуверенны. Потом же, когда можно было смягчить ситуацию, ошибся уже я с этим Берлинским конгрессом.

— Он ведь был в наших интересах.

— И что мы выиграли в итоге? Нет. Он был ошибкой. Большой ошибкой. Который и привел к русско-французскому союзу. А теперь появился еще этот чертенок, явно сбежавший из ада, чтобы немного порезвиться. Если его свои не сожрут нам конец.

— Отец!

— Франц Иосиф стар. Его наследники слабы. Австро-Венгрия бродит как большая бочка с тестом. Ее главный интерес — дожить до прихода священника. Хотя у них рвутся на Балканы. Смелые. Могут и выронить ненароком свою вставную челюсть.

— Как Италия? — усмехнулся Герберт.

— У нее и ее нет. Потому… — махнул рукой Бисмарк. — Кошмар, это все просто кошмар. Семилетняя война нам покажется курортным романом.

Отто фон Бисмарк тяжело вздохнул и поглядел на портрет кайзера с нескрываемым презрением.

— Доиграется он. Допрыгается.

— Ты же сам сказал, что русским нужны проливы. Мы не можем осторожно начать прощупывать почву для сближения?

— Союз с Францией России намного выгоднее. К тому же мы связаны обязательствами с Австро-Венгрией.

— На ближайшие пять лет.

— Кайзер грезит совершенно нереальным союзом с Англией. Императорская же чета в России на дух не выносит Германии. И многие великие князья тоже, к слову. Горшков, между нами, разбито столько, что за пять лет это все не исправить, даже если захотеть, а этого никто не хочет.

— Может, стоит тебе съездить в Россию и поговорить с этим молодым чертенком? Как частное лицо.

— Да-да, частное лицо, — хохотнул старый железный канцлер. — Ты сам-то веришь, что в это хоть кто-то поверит?