Глава 2

12 октября 1892 года. Гатчина

— Тревожно, — тихо я сказал Ермолаю, когда ехали в пролетке от железнодорожной станции.

Всю дорогу молчал, а тут — выдал.

— В городе все гудит и жужжит, — медленно произнес он. — Вы словно осиное гнездо замазали воском и обоссали.

— Поэтично, — хмыкнул я.

— Простите, — наигранно потупился Ермолай.

— Да брось. — махнул я рукой. — Была бы моя воля, я бы это осиное гнездо вообще облил керосином и спалил ко всем чертям.

— А тревожно чего?

— Не знаю. — пожал я плечами. — Отец вряд ли что-то реальное может мне сделать. Максимум наорет и запретит больше устраивать фортели.

— А чего тревожиться-то?

— И то верно, — кивнул я, откинувшись на спинку и замолчав.

— А сослать вас он не может? — спросил Прохор.

Он и Ермолаем сегодня ехали со мной, остальные во второй пролетке.

— В этом вся прелесть. — улыбнулся я. — Не сможет. Не решится. Ники может в любой момент заболеть и преставиться. Сами знаете — дело это нехитрое. Со всяким может случиться. А Миша… это Миша.

— Сопля, — грустно сказал Ермолай, который уже с ним познакомиться.

— При людях такое только не говорите. — фыркнул я. — Но да. Печально все это, конечно.

У самого дворца заморосил дождик.

Мерзкий.

Осень я не любил. Не жарко, да. Но уж очень сыро и мерзко. А в эти годы сырость шла рука об руку с болезнями. Что тут, в Ингерманландии, что на экваторе. По-разному, но легче от этого не становилось.

Я вошел внутрь.

И пошел по коридорам, словно Штирлиц в знаменитой интерлюдии из того сериала, чему очень способствовала сама планировка Гатчинского дворца. Разве что часовых было очень мало. Их считай, что и не было. Только немного слуг.

Глядя на это, я лишь покачал головой. Подумай кто устроить дворцовый переворот — хватило бы взвода. Меньше — отделения. Хотя и его избыток. В одно лицо более-менее подготовленный человек мог войти в императорский дворец и уйти, оставив лишь трупы.

Мрачно.

Глупо.

Смешно.

И отрадно, ибо в революционеры покамест шли лишь наивные идиоты.

Отец меня принимал в своем круглом кабинете, что располагался на углу. Достаточно просторный, но небольшой.

Я зашел.

Чинно.

Лейтенантский мундир застегнут на все пуговицы. Ни пылинки. Я привез с собой в чехле сменный, специально и переодел, чтобы с дороги выглядеть как можно более эффектно.

Сапоги тоже сменил.

Так что сиял я словно начищенный золотой.

— Вот, — махнул император брату, — Учись! Ты сколько мне ныл, что дороги пыльные? А сынок только из коляски и хоть на бал!

Алексей Александрович покривился, но промолчал. Я же не удержался от шпильки и скороговоркой спросил:

— Нас ожидает ночь и бал?

Отец хлопнул глазами.

Дядя Леша удивленно выгнул бровь.

Владимир Александрович поплотнее сжал губы, чтобы не засмеяться.

Лишь мама с абсолютно невозмутимым видом ответила:

— Увы, сынок, твой отец не любит балы и вальсирующие пары.

— Жаль. А может, и к лучшему. Сапоги жмут. В портянках же танцевать моветон.

Владимир Александрович все ж чуть хохотнул. Видимо, представил.

— Сынок, я пригласил тебя не шутки шутить. — нахмурился император, крепко сбитый с мысли.

Он готовился.

Он, видимо, даже проговаривался что-то заранее.

А тут я пришел и сломал ему весь сценарий.

— Так точно, отец, — максимально звонко произнес я и щелкнул каблуками. А потом раскрыл папку, с которой вошел, тяжелую такую, обитую кожей, и произнес, — как мне сказали, ты хотел поговорить про пенсионную реформу.

— Что? — переспросил Александр Александрович, хлопнув глазами.

— Пенсионную реформу. — повторил я и начал зачитывать ее проект.

Спокойно.

С выражением.

Начав с того самого места, что это еще один отличный способ пополнить казну…

— В Германии с прошлого года уже действует такая схема. Называется Gesetz betreffend die Invaliditäts und Altersversicherung. Выход на пенсию предусмотрен с семидесяти лет при условии, что человек не менее тридцати лет платил взносы. По моим подсчетам поначалу получится собирать ежегодно от пяти до тридцати миллионов рублей. И никаких выплат в ближайшие тридцать лет будет не нужно. А потом новые платежи будут покрывать выплаты по старым. С избытком.

— От пяти до тридцати миллионов? — переспросил Владимир Александрович. — Почему такой большой разброс?

— У нас нет никакой внятной статистики. Кроме того, непонятно что будет с собираемостью. Поэтому я думаю, что нужно ориентировать на пятнадцать миллионов ежегодно ближайшие тридцать лет.

— Ты говорил, что можно будет собрать больше. — заметила мама.

— Я делал грубые подсчеты на выпуклый глаз. Прибыв же в столицу, я походил по предприятиям и собрал кое-какие сведения по зарплатам. Сделал экстраполяцию и был вынужден снизить ожидаемые сборы. Мне казалось, что народ живет получше. Сильно получше. Да и с крестьян этих сборов не взять.

— Почему? — спросил император.

— А какой смысл? Они и то, чем обложены, не в состоянии платить. — пожал я плечами. — Но есть идея. Можно сделать прогрессивной ставку. Чем больше доход, тем больше пенсионный платеж. В этом случае мы сможем увеличить сбор до тридцати — пятидесяти миллионов ежегодно. Мотивировав это тем, что состоятельным людям и пенсия будет платиться больше. Сообразно взносам. Умалчивая тот факт, что платить ее будут лишь тем, кто доживет.

— От тридцати до пятидесяти миллионов… — медленно произнес император.

Его это явно заинтересовало.

Сильно.

Учитывая быстрорастущий дефицит бюджета, который за последние пять лет увеличился более чем вдвое и превышал на семнадцать процентов обычные доходы.

— Ваше императорское величество, — с раздражением произнес генерал-адмирал. — Мы не для этого сегодня здесь собрались!

— Вы правы, Алексей Александрович! — чинно произнес я. — Благодарю вас, что напомнили.

После чего перевернул несколько страниц в папке и с невозмутимым видом начал новый доклад:

— Владимир Александрович, в продолжении тех стрельб я подготовил записку об исправлении ситуации.

— Нет, — покачал он головой.

— Да.

— Нет. — в его голосе проскользнула какая-то не то надежда, не то мольба.

— Вам понравится. — широко, по-голливудски улыбнувшись, произнес я.

— Серьезно? Пока что то дело породило лишь проблемы.

— Серьезно. Смотрите. У нас есть проблем. Отсутствие стрелковой подготовки у нашей пехоты. Чтобы ее улучшить нужно много стрелять. Очень много. Это дорого. Тысяча выстрелов для нашей трехлинейки около двадцати рублей. Дорого.

— Весьма. — кивнул Владимир Александрович.

— Призыв у нас где-то по двести пятьдесят тысяч в год. Если пропускать их через курс в хотя бы двадцать тысяч выстрелов, то это сто миллионов рублей. Кошмар.

— Сущий. — согласился дядя Вова.

— А если учесть расход винтовок, то мы выходим миллионов в сто пятьдесят, что совсем неприемлемо. Однако, — произнес я и сделал театральную паузу. — Есть малокалиберный патрон 22-го калибра. И он стоит в пятьдесят раз дешевле.

— Он же совсем слабый. — удивился Алексей Александрович, который, к удивлению присутствующих, даже что-то осмысленно сказал, а не скучал своим обыкновением.

— Верно, — кивнул я. — Очень слабый. Поэтому винтовка на нем живет много дольше. И на дистанции до двухсот шагов им можно поставить меткий бой. Сначала учить коротким, который чуть дороже капсюля, потом — длинный использовать. И только в конце давать уже пострелять из боевого оружия.

— Так солдаты будут уметь стрелять только до ста, может быть, двухсот шагов.

— Не так, Владимир Александрович. Не так.

— А как?

— Не только. Надо иначе формулировать. Они будут отменно бить на дистанции до двухсот шагов. Что само по себе немало. Но и дальше они будут лучше стрелять, хоть и в пропорционально меньшей степени. Ни у какой армии в Европе не будет такого плотного и меткого огня на любой дистанции. Мы их все хваленые армии станем лоб в лоб буквально сметать винтовочным огнем. И все это за двадцать пять — тридцать миллионов рублей в год.

Дядя лишь кисло пожал плечами.

Ему это было малоинтересно, поэтому я перевернул лист и продолжил.

— Самым важным в этом деле — заводы. Их никак нельзя отдавать военному министерству.

— Почему? — удивились хором отец и его два брата.

— Там все зарастет бурьяном бюрократии. Но и абы кому давать их не стоит. Владимир Александрович, полагаю, вас не сильно обременит присмотр за таким заводом.

— Меня? — несколько удивился дядя Вова.

— А почему нет? Построить вы его сможете за полцены от казенных заказов. Взяток-то вам давать никому не придется, чтобы подмазать. А с ворами, полагаю, справитесь.

— Справлюсь, — произнес Владимир Александрович с нотками рыка. Видимо, уже ощутил прибыли.

— Если же организовать тиры во всех городах страны и придумать регулярные соревнования с небольшими, но приятными подарками… — произнес я и подмигнул.

— Спорт — это замечательно, — кивнул дядя Вова. — Я всегда выступал за его развитие.

Отец же явно ничего не понимал. Он переводил до крайности удивленный взгляд от меня к брату и обратно.

— А откуда возьмутся эти двадцать пять — тридцать миллионов? — спросил генерал-адмирал встревоженно. — Сумма-то не маленькая.

— Из пенсионных сборов.

— Отличная мысль, — охотно кивнул дядя Вова, оценив идею — ведь бодаться за бюджеты ни с кем не придется.

— Боже, Жорж, — покачал головой отец, — умеешь ты с толку сбить.

— Действительно, — чинно произнес я и перевернул несколько листов в папке.

— Погоди! — поспешно воскликнул Александр III с явной тревогой на лице. После чего повернулся к генерал-адмиралу и произнес: — Алексей, Степан Осипович Макаров, как я слышал, очень просит Георгия к себе.

— А? — словно бы проснулся Алексей Александрович. — Да? Хорошо. Пусть присылает рапорт.

— Он уже прислал три.

— Серьезно?

— Да.

— Надо поспрашивать. Наверное, опять заиграли проказники.

— Вот четвертый, — произнесла Мария Федоровна, кивая на стол, где лежала одинокая неприметная папка. — Если вам несложно, подпишите.

Генерал-адмирала аж перекосила.

— Леша, ну ты что? — подал голос Владимир Александрович.

— Голова уже кругом от бумажек. Как к столице приближаюсь хотя бы на день пути — все морское министерство и особенно морской технический комитет, как мне кажется, ставят своей целью извести меня, засыпая бумагами.

— Просто поставь подпись, — коротко произнес дядя Вова. — Макаров хочет, Макаров пускай и страдает.

Генерал-адмирал поджал губы.

Чуть помедлил. Но встал, открыл папку и подписал его, воспользовавшись письменными принадлежностями со стола императора.

Хотя по лицу было понятно — не хотел.

Отчаянно.

Но я весь этот балаган с дядей Вовой не зря затеял. Скорее мы. Потому что эту встречу мы еще до интервью тщательно обсудили и распланировали с мамой. Примерно представляя каскад эпизодов.

На этом прием закончился.

А я вышел из кабинета отца флаг-офицером младшего флагмана Балтийского флота. То есть, офицером для особых поручений. Как раз лейтенантская должность.

Макаров ведь две должности совмещал.

По одной контр-адмирал являлся главным инспектором морской артиллерии. И там у него уже был адъютант. Муж Медеи. А по другой являлся младшим флагманом Балтийского флота.

Мы с ним сотрудничали по линии артиллерии. И это утаить не удалось. Поэтому все вокруг думали, что он меня тащит именно туда. И он тащил, там хватало подходящих должностей. Но после того, последний рапорт написал иначе. А Алексей Александрович, как я и полагал, читать ничего не стал.

Да и никто не стал.

Кроме мамы, но она как раз очень высоко оценила этот жест Степана Осиповича.

Что это мне давало?

Не знаю.

Я оказывался теперь на действительной службе и не мог больше открывать рот во всякого рода интервью. Мне-то за это, как и прежде, ничего не сделали бы, а вот Макарову, как моему командиру, могли настучать по голове, что, дескать, распустил. И даже карьеру сломать.

Что еще?

Да ничего.

Разве что в навигацию время от времени выходить в море, выступая с кораблями от Кронштадта к Риге. Максимум. Но зачастую и этого не требовалось, ибо «командовал парадом» в таких выездах старший флагман. Макаров же в эти годы достаточно плотно сидел на берегу и возился с артиллерией.

Формально — вляпался.

Но этот шаг мне очень требовался. Остро прям. Потому что карьеры на флоте не сделать, не начиная ее.

Уходить в армию я не мог.

Никак не мог.

Дядя Вова не потерпит моего появления там. Слишком опасно.

Гражданская служба была невозможно. По обычаям, заведенным еще с Николая I, члены императорского дома должны были служить по линии вооруженных сил. И даже дядя Сережа, который сидел в Москве, являлся генерал-губернатором, что так-то было должностью военной.

Дядя Леша же.

Он отчаянно не желал видеть такую занозу, как я, у себя в ведомстве. Но против брата Вовы не решился идти. Заодно вскрыв модель их отношений. Владимир Александрович да, презирал генерал-адмирала. Факт. Но тот в силу характера самостоятельно решений не принимал. Находясь у брата в кулаке, что его более чем устраивало.

Мое же появление в морском ведомстве на действительной службе пугало Владимира минимально. Там был ТАКОЙ бардак и хаос, что даже без присмотра я едва ли мог развернуться. Сожрали бы. Все же лейтенант, пусть и августейший…

— Доволен? — спросила, подойдя мама.

— Нет.

— Отчего же?

— Поглядел на них… и понял, что хочу взять Медею под мышку и уехать куда-нибудь в Новый Свет.

— Увы, сынок, второй раз на это надавить не получится, — развела руками мама.

— А я и не давлю, — предельно серьезно произнес я и поглядел на нее стеклянными, пустыми глазами. Отчего она побледнела и вздрогнула. Впрочем, я улыбнулся, чтобы ее не пугать, и добавил. — Шучу. С этого дурдома, пожалуй, меня вынесут только вперед ногами.

— У актрисок нахватался такой игры? — скривилась недовольно Мария Федоровна.

— Я же разведчиком хотел стать, а там нужно уметь играть. Просто раньше мне было совестно…

— А сейчас обнаглел, да?

— Повзрослел. — ответил я, а мое лицо стало серьезным и усталым. — Впрочем, я не лукавлю. Я недоволен. Дядя сделает все, чтобы мое продвижение по службе шло максимально долго. А лучше его и вовсе не было. И не удивлюсь, если найдет способ меня повысить так, чтобы поставить в предельно неловкое положение. Чтобы я сам подал рапорт и ушел из флота по собственному желанию.

— Не переживай, сынок. — серьезно произнесла мама. — У меня есть кое-какие мысли.

— Рад это слышать. Кстати, ты дяде Леше уже сказала, что он подписал?

— Я решила подождать до ужина.

— Кто мужа Медеи перевел к Макарову удалось выяснить?

— Да. Подпись на приказе Алексея. Личная. С пометкой «срочно».

— Он идиот?

— Без всякого сомнения. Но ты же понимаешь, кто на самом деле стоит за этим делом?

— Понимаю, но смысл в чем? Чтобы я устроил истерику?

— Большинство великих князей так и поступили бы. — сказала Мария Федоровна и зависла.

— Ты хочешь что-то спросить? — едва заметно усмехнулся.

— Ты спишь с Медеей?

— Нет. Общаться, общаюсь, но не более. Это же жутко может меня подставить.

— А с этой… — произнесла императрица и сделала неопределенный жест с какой-то брезгливостью.

— Зинаидой?

— Да. С этой особой.

— Нет.

— Хорошо, — кивнула она. — А то обер-прокурор тревожился.

— Старость не радость, — развел я руками. — Лев Толстой тоже пока был молод и здоров, ни одной юбки пропустить не мог. А как ослаб по мужской части — сразу стал поборником морали.

— Жорж! — фыркнула мама.

— Может мне уехать? Не хочу видеть морду дяди.

— Какого именно?

— Это так важно? Ты-то сама что, прямо горишь с ними так общаться?

— Нет, но уезжать не стоит. Это невежливо.

— Да им самим легче будет без меня. Поймут и поддержат.

— Ты не понял, сынок. Это не вежливо пропускать такое. Леша ведь думал, что тебя назначает адъютантом инспектора артиллерии. Ты не хочешь посмотреть на его лицо, когда он осознает, как ошибся?

— А сильно ли?

— Сильно. Адъютант инспектора на берегу сидит, а тебе ценз нужно набирать.

— Мам, Макаров сидит на берегу. И любезный дядюшка, как узнает о своей ошибке, так и завалит его береговой работой.

— Флаг-офицер, сынок, может выполнять поручения младшего флагмана. Самые разные. Например, наблюдать за маневрами. Понимаешь? — спросила она с искоркой лукавства.

— Понимаю, — с предвкушающей улыбкой сказал я. — Ты ведь с ним не разговаривала.

— Я с ним переписывалась. И будь уверен, он сделает все от него зависящее, чтобы у тебя и ценз начислялся нужным образом, и в рапортах ты мелькал как надо и где надо. Он человек опытный и все понимает. Тем более ты ему симпатичен.