Глава 4

5 ноября 1892 года. Санкт-Петербург

Макаров степенно огладил бороду, садясь за стол. Заседание Русского географического общества начиналась.

— Степан Осипович, прошу, — произнес вице-председатель общества Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский, — вы просили этой встречи, вам и слово.

— Благодарю. — кивнул Макаров. — Вопрос касается моего подопечного, флаг-офицера, известного вам как великий князь Георгий Александрович. За время своего путешествия на фрегате «Адмирал Корнилов» он проводил океанографические наблюдения.

— Мы слышали, — с едкой усмешкой произнес Юлий Михайлович Шокальский, имевший чин капитан по Адмиралтейству.

— Зря вы улыбаетесь, — покачал головой контр-адмирал. — Я ходатайствовал о зачете плавания в ценз не зря. Он изложил до крайности занятные наблюдения.

— И для этого вы собрали нас?

— Прошу, — произнес Макаров и пустил по кругу папку с подшивками нескольких листов. Каждому участнику заседания — своя копия. — Здесь наброски статьи.

— Что это за игра? — спросил Петр Петрович. — Скажи прямо. Мы ведь не против. Мы поддержим… хорошего человека.

— Как это ни странно, но это не игра.

— Серьезно? — ехидно улыбнулся Семенов-Тян-Шанский.

— Взгляните на материалы, которые я вам передал.

— Степан Осипович, — с усталой улыбкой произнес Петр Петрович. — Мы все понимаем. Но… — произнес он и игриво скривился.

— Поймите меня правильно, Петр Петрович, — степенно произнес Макаров. — Ко мне обратилась лично императрица, чтобы я урегулировал вопрос с цензом.

— Что и требовалось доказать. — улыбнулся Шокальский.

— Не спешите делать вывод. — остановил его контр-адмирал. — После того, как я зачел ему океанографические наблюдения, я попросил его что-нибудь изобразить. Ну хоть что-нибудь для успокоения бюрократов. Пусть даже полную чушь. Главное, чтобы была бумажка. И когда он написал… я был поражен до глубины души.

— Да что вы говорите? — еще шире улыбнулся Семенов-Тян-Шанский.

— Оказалось, что он действительно вел наблюдения. Серьезно. Поглядите на материалы, что я вам раздал.

— Поглядим, господа? — с издевкой спросил Шокальский, преподававший в Николаевской морской академии.

— Отчего же не поглядеть… — хохотнул климатолог Александр Иванович Воейков.

Они нехотя взяли бумаги, а Макаров, параллельно начал вещать, поясняя…

О том, что я пошел на уловку, Макаров не знал.

Первой лежала обычная карта, контурная.

Второй я положил аппликацию — вырезал с копии первой карты очертания материков или их фрагментов и сложил из них мозаику. Изобразив что-то в духе Гондваны.

Третьей я вновь положил обычную контурную карту, только обозначил на ней траектории движения материков.

Банально?

Очень.

Но эту гипотезу выдвинули лишь в 1912 году. В 1892 году же доминировала теория Эдуарда Зюсса, согласно которой кора может лишь подниматься и провисать. Из чего делался вывод о неизменности морей и океанов. Потому как поднятия и провисания не могли быть по-настоящему масштабными. Нахождения же в горах древних моллюсков объяснялось в лучшем случае Всемирным потопом.

Чтобы это доказать, я взял карту обмеров глубин в Атлантике, которые в 1870-е годы проводил «Челленджер» с помощью лота. И показал явные аномалии в ее центре, указывая на то, что там весьма вероятно проходит подводный горный хребет.

А дальше предлагал развить метод Колладона для обширных замеров. Ну а что? Человек еще в 1820-е годы с помощью секундомера, подводного колокола и слуховой трубки замерял скорость прохождения звука в воде.

Понятно — примитивно. Но сам принцип. Издавать звук и замерять его отражение. Он распространяется в разных слоях воды по-разному, поэтому я предлагал провести опыты. И построить мало-мальски современный прибор, все ж не 1826 год…

— Если мне не изменяет память, — произнес Александр Иванович Воейков, — еще Фрэнсис Бэкон подмечал сходство очертаний Африки и Южной Америки. А потом Антонио Снидер-Пеллигрини рисовал карты с Атлантидой, объясняя это потопом. Наука, господа, требует не сходства берегов, а механизма. Где та сила, что двигает материки, точно пушинки? Его императорское высочество, насколько я понял, не указывает на нее, а лишь предлагает проверить эхом глубины. Но без механизма — это лишь остроумное умозрение.

Шокальский, поправив пенсне, возразил мягко, но уверенно:

— Александр Иванович, но разве мы не можем сначала зафиксировать факт, а потом искать причину? Кроме того, если эхолокация, предложенная лейтенантом Романовым, окажется действенным средством и покажет существование срединных подводных хребтов там, где он предполагает, то…

— То это мало что доказывает. — перебил его Воейков.

— Пусть так. — кивнул Шокальский. — Но даже если она ничего не доказывает, у нас останется метод эхолокации.

— Если он возможен. — вновь заметил Воейков.

— Опыты Колладона действительно позволяют предположить его действенность. Звук в воде распространяется отлично. Нужно просто научиться с ним работать. Даже если его императорское высочество предлагает сущий вздор с дрейфом материков, то сама идея эхолокации блестящая.

— Юлий Михайлович, — нервно произнес Воейков, — я ничуть не против эхолокации, я против поспешных геологических выводов. Одно дело — измерять глубину звуком, другое — утверждать, будто Индия приплыла к Азии. Геология, батюшка, есть наука о вертикальных движениях. Поднятие и опускание — да. Горизонтальные сдвиги на тысячи верст — простите, это против всех наблюдаемых законов.

Чернышев, геолог с обветренным лицом, до сих пор молча рассматривавший карты, не отрывая головы, заговорил:

— Доктор Вебер еще в 40-х годах показал, что каменноугольные слои Аппалачей и Британских островов идентичны.

— Но теория Зюсса… — начал заводиться Воейков.

— Господа, — перебил начинающийся спор Семенов-Тян-Шанский, — прошу заметить, что мы оживленно спросим о статье, которую считали смехотворной фикцией еще четверть часа назад. Сейчас же вы, Александр Яковлевич, требуете от молодого офицера ответов на вопросы, над которыми ученые бьются многие годы, если не века. Его императорское высочество не претендует на законченную теорию, он, как я понял, делает любопытные наблюдения и предлагает способ их проверить. Это, как мне кажется, само по себе заслуживает одобрения. Разве нет?

— Пожалуй, — нахохлился Воейков.

Макаров, сидевший неподвижно с непробиваемым лицом, демонстративно зашуршал бумагами, привлекая внимание.

Все на него посмотрели.

Он кашлянул и произнес ровным, адмиральским тоном:

— Господа, выслушав его рассуждения, я задался теми же вопросами, что и вы. И особенно вы, Александр Яковлевич. И… а, вот же. — достал он из пачки нужный листок. — И он ответил на мои возражения.

— А почему он лично не явился? — с легким раздражением спросил Воейков.

— Он не хотел нам мешать, заявив, что в его присутствии вы не сможете обсуждать свободно.

— Скажи на милость, — широко улыбнулся Петр Петрович.

— Георгий Александрович мне сказал, что теория Зюсса совсем не выдерживает критики и разбивается достаточно элементарно. Она предполагает, что отдельные участки коры провисают и опускаются, что приводит к их затоплению. Если это так, то горные массивы, что подходят к морям, должны плавно опускаться. Ведь кора в этом месте начинает провисать «как бельевая веревка». Так?

— Допустим, — нехотя кивнул Воейков.

— Если мы посмотрим на Каледонские горы в Шотландии и горные структуры Скандинавии, то увидим совсем другую картину. Они выглядят как разорванный лист. Без проседания.

— Любопытно, — медленно произнес Александр Яковлевич, — но это лишь предположение.

— Не только, — возразил Феодосий Николаевич Чернышев. — Каледонские структуры в Шотландии и в Скандинавии не просто похожи. Они идентичны по составу, по возрасту и по последовательности слоев. Но между ними Северное море. Мы всегда объясняли это тем, что некогда существовал сухопутный мост, который впоследствии опустился. Но откуда взялись базальтовые скалы, расположенные между Каледонскими структурами и Скандинавией?

— Разве это доказывает ошибочность теории Зюсса? — выгнул бровь Воейков.

— Господа, — вновь вмешался Макаров, — второй тезис Георгия Александровича заключался в том, в Индии обнаружены ледники. Уже полвека как. Близко к экватору, что само по себе странно. Но интересно и другое — ледниковый след в Европе идет с юга на север или с юго-запада на северо-восток, а так — в Индии — с юго-востока на северо-запад. Мы пока никак это объяснить не можем. Однако если допустить, что материк сейчас был в прошлом южнее и повернут иначе, то все встает на свои места.

Воейков задумался.

Молча.

Скорее даже с каменным лицом, потому что он регулярно и сам твердил об аномалии индийских ледников.

Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский же спросил:

— Что-то еще?

— Горы, господа. Точнее, их образование. Теория Зюсса это объясняет не вполне внятно. Подъем и подъем. Но чем он вызван неясно. Георгий Александрович же предполагает, что вся земная кора разделена на плиты, которые плавают по мягкой магме и горы образуются в местах таких стыков. Там, где они пытаются наехать друг на друга вверх выходят осадочные породы, в том числе древние. Там, где расходятся — повышается вулканическая активность и формируют массивы из магматических пород. Этими же подвижками он объясняет и землетрясения.

— Боже! — воскликнул Воейков. — Но почему они двигаться-то должны⁈

— Я тоже это спросил, — улыбнулся Макаров. — И он мне очень занятно ответил. Представьте, говорит, застывший жир в кастрюле с наваристым супом. А потом начните кастрюлю эту раскручивать, имитируя неравномерность из-за влияния Луны.

— Приливы и отливы, — произнес Чернышев.

— Именно. — улыбнулся еще шире Макаров.

— Элегантно, — кивнул Воейков.

— Вам нравится? — удивился Макаров.

— Господа, вы отлично знаете, что я постоянно говорю о странности индийских ледников. О том, что они аномалия. А тут приходит человек, который выдвигает гипотезу, которая увязывает и аномалии горных массивов, и неясное происхождение подводных хребтов, а обмеры «Челленджера» позволяют их действительно предположить, и землетрясения, и раковины древних моллюсков высоко в горах. Это, я вам скажу, весьма элегантно.

— Шокальский негромко рассмеялся, а потом произнес:

— Александр Иванович, я не верю своим ушам. Вы, главный скептик нашего собрания, хвалите гипотезу за элегантность?

— Не делайте из меня пугало, — буркнул Воейков. — Эта гипотеза достойна признания. Впрочем, признание еще не есть ее доказательство. Что совсем не мешает ее обсуждать. И да, я соглашусь со Степаном Осиповичем. Георгий Александрович смог и меня поразить до глубины души. И эти семь месяцев были записаны в ценз более чем честно…

Дальше уже было техники.

Меня избрали в члены-корреспонденты общества с очень осторожной формулировкой «За проявленную инициативу в области океанографических исследований и готовность содействовать Обществу в сборе наблюдений во время морских плаваний». Никаких гипотез и дрейфа материков.

Однако в печатном издании общества мою статью опубликовали. Да как! Сам мой текст отредактировали, чтобы он соответствовал академическому формату этих лет. Ну и дополнили материалом, чуть ли не вдвое большим. Александр Яковлевич Воейков писал про ледники, а Феодосий Николаевич Чернышев — про геологию.

Получилось монументально.

Прям очень.

Но прежде статьи в Николаевской морской академии по представлению Шокальского произошло совещание. Закрытое. О котором я узнал постфактум. На котором была утверждена комиссия для разработки прибора для эхолокации дна.

Я же сидел и стыдился.

Снова.

Мне было ужасно неловко лишать изобретателей их открытий сверх необходимого. Но тут, увы, это единственное, что мне пришло в голову. Так-то я в прошлом мало интересовался темой океанографии. Не до того. Вот и изобразил, что смог.

Собственно, я и не пошел на заседание из-за того, что опасался начать краснеть. Мне и Макарову рассказывать про его колпачок было тем еще испытанием. Но то приватно. То еще терпимо. Здесь же пришлось бы выйти «под софиты», и с невозмутимостью врать о том, что это все придумал я…

Фу.

Впрочем, может быть, я когда-нибудь и привыкну к этой неловкости. В конце концов, не для себя стараюсь, а ради Отечества. Вот. Главное, избегать в будущем всей этой шумихи с «я» — «я» — «я» и использовать максимально аккуратные формулировки…