Глава 5

14 ноября 1892 года. Гатчина

— День насмарку, — тяжело вздохнув, произнес я.

— Что ты! Жорж! — немало удивился Ники. — Мамин день рождения же!

— Мамин — да. Но все эти церемонии… — я махнул рукой. — Впрочем, неважно. Главное поскорее официальная часть бы прошла.

— Ты не хочешь сделать маме приятно?

— Если бы не хотел, то сказался бы больным, — отмахнулся я. — Только из-за нее я и приехал вчера вечером.

— А эти твои самобеглые коляски, — осторожно произнес Ники, — они зачем тебе?

— Быстрые. С ними легче перемещаться по всей округе. На весну готовлю автопробег до Москвы.

— Готовишь? — удивился Ники. — Это как?

— Положа руку на сердце — автомобили ужасные. Сто верст без поломки — чудо. До Гатчины с двумя-тремя мелкими поломками обычно доезжаем. А после возвращения — перебираем многие узлы. Смазываем. Чистим.

— Морока какая, — покачал головой Ники.

— Морок, — согласился я. — Но он того стоит. Я привлек шикарного изобретателя — Костовича Огнеслава Степановича, серба в русском подданстве. Мы с ним затеяли большую доработку авто.

— Разве может серб сделать лучше французов? — немало удивился Ники.

— Скажу тебе по секрету, братец, наши ведомственные прозевали его двигатель. Да, чудной. Но вроде того, что немцы сделали и французы у себя поставили, только мощностью не две, а восемьдесят лошадиных сил. Ни во Франции, ни в Германии сейчас нет ничего похожего. Но наши чиновники не интересуются делами державы. Им бы начальство не потревожить лишний раз, да тишину с покоем не нарушить.

— Ты так говоришь, словно тишина — это что-то скверное.

— Так и есть.

— А что в ней плохого?

— Вспомни место, в котором всегда тихо.

— Много есть таких мест.

— Всегда тихо, братец, только в могиле.

Ники промолчал.

Ему явно не нравились мои слова, но он не возражал. Я же резюмировал:

— Жизнь, братец — это движение, шум, борьба. В жизни нет и не может быть того покоя и умиротворения церковного, какое мы всем государственным аппаратом пытаемся утвердить. Оттого и держава наша шевелится, только если напряжение высокое на нее подать, то есть, в испытания великие вляпать. В остальное время — что хладный труп.

Брат развивать тему не стал.

Чуть помолчал и пошел по делам. Нахмурившись.

Я же отправился просто бесцельно гулять по коридорам дворца.

Дядю Лешу я сегодня уже видел.

Он поздоровался максимально нейтрально, и мы разошлись. Подчеркнуто друг друга не замечая. После статьи про дрейф материков скандал по всему научному сообществу случился невероятный.

Не только и не столько в России.

Скандал!

Ну хорошо. Не скандал. Сенсация. Отчего газеты Парижа буквально неделю бурлили, сводя его с ума моей персоной.

— Когда это уже все закончится? — спросил я тогда, глядя в спину жирного борова, что, слегка колыхаясь, удалялась по коридору. Себе под нос.

— Всему свое время, — хлопнув меня по плечу, произнес Михаил Николаевич, который внезапно оказался удивительно близко.

— Да?

— Его не так сложно убрать с пути, — улыбнулся он. — Достаточно начать дергать по делам на высоком уровне, скандалами или еще чем, вынуждая по шесть-семь месяцев кряду сидеть в столице.

— Боров не выдержит?

— Боров? — переспросил Михаил Николаевич, хохотнув. — Пожалуй, что да. Боров — отличное прозвище. А то семь пудов августейшего мяса слишком изящно.

— Я бы и про дядю Вову так сказал.

— А вот про него не стоит. — стал серьезен Михаил Николаевич.

— Понимаю. Потому и молчу. Хотя его подход к делам меня бесит изрядно.

— Да? Чем же? — спросил он и сделал приглашающий жест, предлагая пройтись.

— Порой мне кажется, что он советуется лишь со своими французскими друзьями. И живет во Франции, здесь же, скорее в командировке. Как наместник французского императора, которому поручили приглядывать за туземцами.

— Боже-боже, Жорж, что у тебя за язык? — покачал головой дед Миша.

— Поганый язык.

— Понимаешь? Это хорошо.

Мы немного прошли в тишине, пока не добрались до библиотеки. Пустой.

Вошли. Оставив дверь открытой, чтобы видеть, кто подходит, и нас не подслушивали тайком.

Сели в кресла.

И я произнес:

— Помните те дебаты, которые разгорелись вокруг новой винтовки?

— Как не помнить? Несколько лет шла. А что?

— Я их тут перечитал. Всю подборку. И обнаружил две печальные вещи. Первое — Драгомиров гнул свою линию. Где-то сам. Где-то ему подпевали. В сущности, его посчитали правым сразу и автоматически, обсуждая дальше лишь детали.

— Он уважаемый человек, — развел руками дед Миша.

— Вечно у нас уважают не тех. — фыркнул я.

— Опять ты ерничаешь… — покачал он головой.

— Я бы назвал его идиотом, если бы он ни был умен. Просто… просто он живет в другой эпохе. Если бы он родился на век раньше — стал бы звездой.

— Он и сейчас звезда.

— Скорее проклятие. И стрельбы это отлично показали.

— Его статья, несмотря на то что многие ее критикуют, достаточно здравая. Мы не можем дать нашей пехоте должную стрелковую подготовку. Поэтому нужно исходить из посыла, что она стрелять не умеет.

— И что, с ним снова все согласны?

— Почему все? Я намедни разговаривал с Николаем Николаевичем Обручевым. Он хоть и не выступает против Драгомирова, но и не согласен с ним.

— Меня, наверное, ругал.

— Нет. — серьезно произнес Михаил Николаевич. — Я его о тебе спросил, и он признался, что на стрельбах его накрыло изрядной злобой. Ведь все, за что они боролись все эти годы, ты играючи разрушил самым нелепым образом. Но потом его отпустило. Как Драгомиров разродился статьей, так и отпустила. Очень уж она ему пришлась не по душе. Говорит, не туда идем. А чем ее парировать пока не знает.

— Интересно. — задумчиво произнес я. — Мне казалось, он уже окостенел на своей службе.

— Немного бронзы, конечно, наросло. — улыбнулся Макаров. — Но ты ее и отбили, Георгий Александрович. Ногой. Без всякого пиетета.

— Это интересно. При случае можете ему передать, что у меня есть ответы.

— Прям так и сказать? Без конкретики?

— На самом деле я им там, на стрельбище, дал ключи к решению проблемы. Но меня или не услышали, или не захотели услышать.

— Ты лучше мне, старику, расскажи. А уж я подумать, как это все и кому поведать.

— Гражданская война в Северной Америке дала нам просто уникальный материал. Это одна из немногих войн, в которых солдаты на земле сами решали, чем им вооружать. Не генералы. Солдаты. Те, кто непосредственно шел в бой. Все было, конечно, очень пестро, но я разглядел одну деталь. Если у солдата позволяли финансы и обстоятельства, то он покупал себе магазинный карабин под револьверный патрон. Притом быстрый, то есть, скорострельный.

— Он же стрелял недалеко.

— Как показали стрельбы, толпа вчерашних крестьян и рабочих далеко стрелять и не могут. Точнее, не так. Могут, только это практически полностью лишено смысла.

— Допустим. — кивнул деда Миша.

— Идем дальше. Во время Русско-Турецкой войны последней мы столкнулись с интересным явлением. Османская армия была в таком ужасном состоянии, что не развалилась лишь оттого, что ее мухи засрали.

— Жорж, мне кажется, ты утрируешь. — серьезно произнес Михаил Николаевич. — Я ведь участвовал в ней, руководил Кавказским фронтом. Турки были вполне обычные.

— Турки — да. Их армия — нет. После войны их армия была проанализирована прусскими советниками, которые нашли ее полностью недееспособной. С полным развалом военного управления выше уровня батальона, а местами и выше роты. Немцы могли утрировать, чтобы набить себе цену. Однако если проанализировать ситуацию, то османы почти не могли проводить наступательные операции. А где и проводили, то при многократном численном превосходстве. Так что, скорее всего, они правы.

— Сомнительно, но пусть так. И что? Какой из этого вывод?

— Что ты помнишь про оборону Плевны?

— Один из самых трудных и кровавых сражений той войны.

— Стратегически вся эта возня с болгарскими крепостями была сущим вздором. Нужно было ставить заслоны и прорываться к Константинополю, занимать проливы и ставя в Дарданеллах батареи шестидюймовок, посылать просвещенных соседей козе в трещину.

— Нагло. Дерзко. Но реально ли? — снисходительно улыбнулся дед Миша.

— Франция лежала в руинах и лишена всяких возможностей к войне. У Германии армия находится на территории Франции и обеспечивает ограбление лягушатников. Поэтому слова этих стран не стоили ничего. Австрийцы не противник. Итальянцы — тем более. Англия? Она бы в жизнь не решилась воевать с нами один на один. А чтобы моча в голову не ударила шестидюймовой в Дарданеллах и нужно было поставить. Нас деда, Горчаков[21] и компания развели словно простофиль на рынке. Никто нам ничего не мог сделать. НИ-ЧЕ-ГО. А этот козел…

— Жорж!

— Поверь, я еще выбираю выражение. Он враг. Он предатель. Он один нагадил нам больше, чем все османские дивизии вместе взятые.

— Давай не будем, — тяжело и тоскливо вздохнув, произнес Михаил Николаевич. — Времена были сложные.

— Сложные, но славные. — криво усмехнулся я. — За измену Родине ордена получали и поощрения по службе давали.

— Жорж!

— А что Жорж? Это я тебе еще не рассказывал, как у меня болит из-за продажи Аляски и Калифорнии. Да и Гавайи, что хотели принять русское подданство, просрали, словно олени лупоглазые… Ладно-ладно. Возвращаемся к Плевне. Этот город стоит не на горном перевале, а в холмистой местности. Да, достаточно удобно, но там перепады высот метров сто — двести, местами — триста.

— Метров?

— Ну хорошо, если угодно, сажень. От пятидесяти до ста в основном, местами до ста пятидесяти. Внутри крепости набилось под семьдесят тысяч человек, из которых около двадцати — двадцати пяти было мирного населения горожан и с округи. При семидесяти легких пушках. Вроде так?

— Не помню, — пожал Михаил Николаевич.

— Недавно перечитывал, вроде так было. Окружили Плевну русские войска числом сто тридцать — сто сорок тысяч при более чем пяти сотнях орудий. И если у турок были только легкие пушки, то у нас всяких хватало, включая полевых шестидюймовок. Расклад получается по живой силе где-то один к трем, по артиллерии — один к семи, если считать «по головам». Если же учитывать калибры и оценивать массу залпа, то соотношение артиллерии достигает один к двадцати и более.

— И мы там умылись кровью. — медленно произнес дед Миша. — Ты к этому клонишь?

— Мы полгода молотили артиллерией, буквально перекапывая турецкие позиции. Но когда предпринимали штурм — умывались кровью. Почему?

— Почему? — повторил мой вопрос дед.

— Перед войной турки закупили десятки тысяч карабинов Winchester[22]. Так-то их вроде ставили на вооружение кавалерии, которой в обороне города почти что не участвовало. Но защитники демонстрировали просто аномальную огневую мощь в обороне. Здесь. А в других местах — нет. Поэтому можно почти наверняка утверждать, что у османов под Плевной имелось восемь-десять, может, двенадцать тысяч таких «винчестеров» против нашего молодецкого штыкового удара.

— Хм… И почему мы тогда смогли ее взять?

— Патроны кончились. Сколько там на «ствол» имелось выстрелов? Сто? Двести?

— И ты хочешь предложить Николаю Николаевичу продвигать идею карабина под револьверный патрон? Я правильно понимаю?

— Нет. — покачал я головой.

Немного помолчал, ожидая, пока дядя Сережа пройдет мимо.

— Дело не в револьверном патроне. Нам нужно оружие, которое сможет на дистанциях до четырехсот — пятисот шагов давать как можно более настильный выстрел.

— Почему такая дистанция? Почему не больше?

— Потому что дальше стрелять с открытого прицела более-менее метко могут лишь отдельные уникумы. Это специфика нашего зрения. Да, по плотным, крупным групповым целям можно бить и дальше, но это не так важно. Вот. Причем, очень важно, сделать патрон максимально дешевым и легким. Особенно легким. Это критично. Чем больше патронов с собой несет боец, тем лучше. За нынешний боекомплект в шестьдесят выстрелов нужно палкой бить. Двести-триста выстрелов еще куда ни шло. А это просто позорище парадно-выходное. Иными словами, полноразмерный винтовочный патрон пехоте попросту не нужен. Дорог, тяжел, избыточен. Да, в картечницах и пулеметах он хорошо и полезен[23], но в ручном массовом оружии — нет. И если посмотреть на то, что имеется, сразу за глаз цепляется итальянский 6,5-мм Каркано. Я бы даже чуть с него пороха отсыпал и поставил остроконечную пулю полегче, утопив ее в гильзу посильнее, чтобы компактнее получился.

— Не слабоват? Он ведь будет порождать кучу подранков.

— Так это же хорошо. — улыбнулся я. — Раненый противник выбивает заодно и того, кто его будет тащить в лазарет. Да и на мораль раненые давят сильнее убитых, просто потому что мертвые не стонут и не ругаются. Плюс тылы перегружают.

— Никогда не слышал такой подход. Хм. Интересно.

— Я бы развил эту идею, но надо понять — нужно ли это Обручеву.

— Думаю, что Николаю Николаевичу нужна прикладная конкретика.

— То есть, мне нужно тихо и без огласки изготовить несколько образцов под желаемые патроны и провести частные испытания? А потом уже заявиться к нему с докладом?

— Можно и так, — кивнул Михаил Николаевич. — Сам ведь понимаешь, начни он открытую кампанию против Драгомирова без опоры на факты…

— … он его сожрет, — завершил я за деда Мишу.

— Именно.

— Так я тебя убедил?

— Нет, — покачал он головой. — Твоя мысль интересна. Но она не отвечает на вопрос «длинной руки». Дистанции слишком маленькие у тебя выходят. Вляпаемся мы, как в Крымскую.

— Так я же Обручеву там, на полигоне, и объяснил как эту проблему.

— Да? — удивился дед Миша.

— Нужно вводить полковую артиллерию, придавая полкам пехоты пушки, как в старину и было. Взять даже нашу пушку Барановского[24]. Маловат калибр, но ничего. Главное, что ее можно двумя-тремя бойцами легко перекатывать по полю. Если на нее еще и щит противоосколочный повесить — вообще красота. Четыре такие колотушки свести в батарею и придать полку. Каждому полку. Пользы от них будет не в пример больше, чем от винтовок, стреляющих за горизонт.

— И Обручеву ты именно это рассказал? Впрочем, неважно. Надо сначала проверить твою гипотезу с винтовочным огнем. А дальше поглядим.

— Но ты поговоришь с Николаем Николаевичем?

— А как же? — улыбнулся дед Миша. — Думаю, он выделит тебе какого-нибудь оружейника для опытов. Тихо. Без огласки.

— А он может? Он же начальник Генштаба. Это разве в его полномочиях?

— У него достаточно связей, чтобы это сделать, не привлекая излишнего внимания. И уж точно, аккуратно огибая интерес Драгомирова и его апологетов…