Глава 6

15 ноября 1892 года. Гатчина

Полночь давно минула.

Торжества по поводу дня рождения императрицы плавно перешли в тихую и вполне себе обычную пьянку малыми компаниями, размазанные тонким слоем по всему Гатчинскому дворцу. Кто-то даже поперся на улицу в весьма прохладную погоду. Жарко от алкоголя стало.

В общем, все было как обычно.

Красивый фасад быстро пошел волнами и обрушился, обнажая людей. Простых людей, пусть и с космическим самомнением.

Мария Федоровна уединилась уже часа два как. Болела голова. Накурили. Она боялась сквозняков в такую погоду, из-за чего в этой духоте ей плохо и стало.

Ушла к себе.

В одну из комнат. Не в спальню. В самую тихую.

Только села и тут стук в дверь.

— Кто там?

— Мама, ты не спишь? — спросил Ники, входя.

— Проходи мой мальчик, — произнесла Мария Федоровна устало и указывая ему на кресло. — Ты что-то хотел?

Цесаревич послушался, прошел и сел там, где она повелела. Чуть помедлил, явно собираясь с мыслями. И подавшись вперед, произнес:

— Я хочу поговорить о Жорже.

— Говори, — бесцветно произнесла она, поведя плечом.

— Я не понимаю его, мама. Совсем. Он стал… чужим. Он… сегодня утром, до начала торжеств, мы говорили с ним. И я немало удивился тому, что он был крайне недоволен тем, что нужно отвлекаться от дел и уделять время семье. «День насмарку». А потом… а потом он сказал то, что никак не отпустит меня до сих пор. Он заявил, что «Всегда тихо только в могиле». Разве так можно? Разве не в тишине и покое благодать Божия?

Мария Федоровна молчала.

Ей хотелось бросить в сына подушку или что потяжелей. Ведь он заявился к ней именно сейчас, когда ее голова трещала, и начал морочить голову. Ники же продолжал.

— Это страшно, мама. В нем нет ни смирения, ни почтения. Одна злость. Одна гордыня. Он и с дядей Лешей едва не поругался, и с дядей Володей играет в какие-то непонятный, опасные игры. А эти его выходки в столице? Эти стычки с бандитами, провокации, стрельбы, скандальные интервью, еще более скандальные романы… Мне страшно, мама. Он меня пугает. Мне кажется, что брата там, на Кавказе, словно бы бес какой укусил! Будто его подменили!

Он перевел дух и посмотрел на мать с отчаянной надежной в глазах.

— Ты закончил? — тихо спросил Мария Федоровна, потирая виски.

— Да. Тебе плохо? Мама, мне позвать медика?

— Просто говори тиши.

— Голова болит?

— Да. Сынок… Я не могу тебя успокоить. Наш Жорж остался на Кавказе умирать. Он посчитал себя брошенным всеми. Он посчитал себя слабым и ничтожным, из-за того, что уступил медикам и вернулся. Он… он не изменился, сынок. Он просто плюнул на условности и позволил себе быть тем, кем он всегда и являлся, просто держал себя в руках, блюдя приличия.

— И все? — удивился Ники.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала? Что он умер, погулял по преисподней и вернулся на бренную землю?

— Нет, но…

— Что, но? Ты называешь это его состояние злобой и бесовством, но на самом деле это любовь.

— Любовь? — еще больше удивился цесаревич. — Разве любовь бывает настолько похожа на ненависть ко всему, что нам дорого?

— А что нам дорого, милый? — вдруг резко и с непривычной сталью в голосе спросила Мария Федоровна.

— Мама…

— Твой отец — великий и сильный человек, но он устал. — перебила его Дагмара. — Положа руку на сердце он никогда и не рвался управлять державой и жить ей, как тот же Петр Великий. А документы, которые ему приносят на подпись, сынок… он ведь их даже не читает. Я их читаю, брат Владимир читает и многие иные. Ему же их приносят сразу в папочках с заготовленными резолюциями.

— Никто бы не успел столько прочитать!

— В этом и коллапс, сынок. С одной стороны, твой отец самодержец, что пытается держать все в своих руках. А с другой стороны… хм… он, в сущности, ничего не держит. Да и не стремится. Ему нравится текущее положение дел, при котором он делает вид, что правит, а двор притворяется, будто бы подчиняется ему.

— Ты так раньше не говорила, — опешил Ники.

— Я и сейчас ничего не говорила, — грустно улыбнулась Мария Федоровна. — Тебе послышалось.

— Что? — еще сильнее опешил Николай Александрович.

— Жорж же… знаешь, когда я приехала к нему в Аббас-Тумани, он встретил меня не с сыновьей покорностью, а с холодным вызовом. Он сказал, что хочет навсегда уехать в Америку, лишь бы не быть «лишним человеком» в нашей семье. И он не шутил. Он, я думаю, до сих пор хочет взять эту свою дикарку, эту Медею, и исчезнуть. Потому что он не видит себе место в этом мире, которые мы с таким рвением оберегаем. И который на самом деле уже прогнил насквозь.

— Мама, не говори так!

— Почему? — грустно улыбнулась она, а на ее глазах сверкнула влага, которая, впрочем, в слезу не переходила. — Только через общение с ним я осознала, что наша держава… наша семья стоит на пороге того ужаса, который пережили Бурбоны. И Жорж уверен, что если французы, устроившие масштабный бунт, отрезали головы только королю с королевой, то наши ухари вырежут под корень всех членов августейшей фамилии. Каждого, кто хоть капельку будет угрожать реставрацией монархии.

— И ты с ним согласна?

— Он весьма убедителен. Впрочем, сам он по этому поводу совсем не переживает. И прямо говорит о том, что династия прогнила и потеряла хватку. И что ее не жаль, а он достаточно хорошо стреляет, чтобы уйти. И больше тревожится не за нас всех, а за народ, который из-за упадка династии пострадает сильнее всего…

— Скажи на милость… — буркнул Ники, не веря своим ушам.

— Ты думаешь, он стал жесток? Да, стал. Мы с твоим отцом пытались быть правильными и добрыми. Мы запретили даже думать о том, чтобы преследовать воров и предателей в высоких чинах. И что в итоге?

— Стабильность? — осторожно спросил Николай Александрович.

— Или паралич? — холодно и жестко спросила мама. — Да, страна развивается. Строятся заводы, дороги, растет производство, но… мы все больше перестаем принадлежать себе. Да, Великий Сибирский путь дает какую-то надежду. Если мы его построим, если выйдем на рынки Китая, то шанс есть. Но… война там неизбежна. Нам в Персии ударили по рукам и в землях Туркестана. Сдерживая. А тут такой лакомый кусочек… неужели ты думаешь, что Англия, Франция и Германия не предпримут все, для того чтобы не дать нам его откусить? И они делают. Уже сейчас. И то ли еще будет.

Ники промолчал.

— Жорж же, сынок… я впервые увидела в нем человека, который не боится запачкать руки ради интересов династии и России.

— Запачкать руки? Мама, это же ужасно! Есть же закон и обычай.

— Сынок, для опытного бюрократа закон, что броня. Жорж же считает, будто бить надо не по закону, а по лицу. Грубо. Можно легко увлечься. И Ники, послушай меня внимательно, сейчас я тебе скажу самое важное. Я люблю вас обоих. Но вы — разные. Ты рожден, чтобы править. Ты — молитвенник, ты — хранитель традиций, ты — тот, кто будет освящать престол своим благочестием. И Господь в своей бесконечной мудрости, послал тебе брата, который не боится крови, грязи и ненависти. Который может за тебя сделать ту работу, к который бы ты побрезговал даже приблизиться.

— Получается, что он как дядя Владимир?

— Своего рода, — улыбнулась Мария Федоровна. — Своего рода. Хотя я бы сама сравнила его с Бисмарком.

— Это меня почему-то совсем не утешает, — покачал головой Николай.

— Это нормально. — кивнула мама. — Только прошу тебя, не слушай тех, кто будет нашептывать тебе, что он опасный безумец. Каждый раз смотри на говорящего и пытайся понять — зачем он тебе это говорит. Какой у него в этом личный интерес? Каких доходов его лишил Жорж или может лишить…

Николай Александрович медленно и нехотя кивнул. Ему совершенно не понравился этот разговор и то, что сказала мама. Особенно в отношении отца. Для него он был монументом, чем-то бесконечно величественным. Если же послушать ее, то…

Ужас, просто ужас…

Впрочем, в этом случае становится понятно, из-за чего беснуются либералы и прочие. Хотя сам он мало ощущал их беды, живя в параллельной вселенной.

И тут раздался перебор гитары.

В общем-то обычная история, просто… перебор был необычным. Грубым, нервным, простым.

Слишком простым для романса.

Николай удивленно вскинул брови, встал и направился к двери, чтобы посмотреть — откуда доносятся эти странные звуки. Мария Федоровна поступила также, испытывая не меньше удивление.

Вышли в коридор.

И увидели через комнату, в угловом круглом зале, открытые двери, откуда музыка и доносилась.

Подошли.

От двери несло прохладой и свежестью.

Внутри были Михаил Николаевич с парой своих сыновей, Ксения с Ольгой, Миша и Александр Петрович Ольденбургский. Играл на гитаре Георгий.

А потом он запел.

Странно.

Очень странно…

* * *

Мне было грустно.

Я «принял на грудь» наверное ноль-пять коньяка. Не то чтобы опьянел, но захмелел до такого состояния, чтобы хотелось женщин и приключений. Вместо этого пришлось уйти подальше от своих родственничков, чтобы не устроить чего-нибудь, о чем я потом буду сожалеть.

Сел в одной из угловых комнат.

Взял какую-то книгу.

И тихонько стал ее листать. Впрочем, недолго. Появился Александр Петрович Ольденбургский — один из ближайших родственников семьи как по крови, так и династически.

Петр III ведь был урожден герцогом Гольштейн-Готторпом. И эта ветвь входила в довольно крупный северогерманский Ольденбургский дом. Да-да. Никаких Романовых так-то с середины XVIII века на престоле России и не было. Они так именовали, но формально, по канону, должны были называться Гольштейн-Готторпы. Впрочем, маркетинг был важен всегда.

Вот.

Александр Петрович много проводил времени в России. Много сделал для нее. Хотя и числился формально высшим аристократом Германской империи. И с ним я встречался впервые после Кавказа. Хотя надо бы было пораньше…

— Жорж, ты не против, если я составлю тебе компанию?

— Пожалуйста.

— Почему ты ушел?

— Честно или правду?

— Как-как? — оживился Александр Петрович.

— Да в морду Алексею Александровичу захотелось дать.

— Как он хвастаться стал? — улыбнулся Ольденбург.

— Позор семьи… — тихо процедил я.

— К счастью, лицо тебя не выдало, — подмигнул мне Александр Петрович. — Мне показалось, что просто стало дурно. И не только мне. Это и Владимир Александрович заметил.

— Это он тебя послал?

— Нет. Просто заметил уход и прокомментировал, утратив интерес почти сразу.

— Простите, но не верю. Дядя Вова удивительно бдителен последние недели.

— Может, и так, но я пришел сам. Надоела та шумная компания.

— Вы позволите? — прозвучал голос от дверей.

Там стоял Михаил Николаевич с сыновьями Александром и Георгием.

— Да, конечно. — вежливо произнес я, понимая, что моя попытка уединится окончательно провалилась. С Ольденбургом еще мы могли разойтись достаточно быстро, с этой же компанией… нет.

Только они прошли и сели, как появились мои сестры и брат Миша. Ну и завязался пустопорожний разговор ни о чем. В такой компании уже было ровным счетом не о чем поговорить. Слишком разнородна и сложна. Поэтому я решил взять в руки гитару.

Ей тут не было, но Георгий Михайлович пришел с ней. Причем тоже не своей, а где-то добытой по ходу дела.

Не то, чтобы я умел хорошо играть.

Так.

Побренчать мог, разучив когда-то несколько более-менее внятных композиций от скуки. Но, как назло, ничего похожего на приемлемое в это время. Впрочем… мне было плевать. Алкоголь будоражил сознание, а природная шаловливость не позволила сдержать. И я запел. «Крылья» группы «Наутилус-Помпилиус».

На удивление зашло.

Видимо, эта композиция была слишком близка к традиции баллад, просто в совсем ином стиле, нежели принято в эти годы. Но по сути — вполне в рамках, хоть и на границе.

И тут, когда я пропел уже добрую половину песни, заметил, что в дверях стояла мама и Ники. Знал бы, что они тут, сдержался бы. А так… Но отступать уже было неловко.

Закончил.

Отставил гитару, не глядя на них.

— Это твоя песня? — спросил Ники.

— Просто слышал. — ответил я.

— Как и то стихотворение, которое ты прочитал у дяди Володи?

— У меня хорошая память, — пожал я плечами и нахмурился. Настроение снова стало быстро падать.

— Мне кажется, братец, — сказал Миша, — что ты просто стесняешься.

— Да, — согласилась Ксения, — получилось очень необычно и интересно.

— Аполлон не обделил тебя своим вниманием, — заметил Александр Михайлович.

— Да, ну, — отмахнулся я.

— Они правы, — произнес Ники, — это так неожиданно видеть Жоржа поющим и играющим. Мне казалось, что он совсем очерствел.

— Это лесть, — покачал я головой. — Я не люблю лесть. Вы еще дядю Лешу назовите стройным, словно Аполлон Бельведерский.

Раздались смешки.

— Это не лесть, — улыбнулась Мария Федоровна. — Никогда не слышала такой песни. Сыграй еще.

Я отрицательно покачал головой, но все стали просить и скривившись я пару раз что-то неразборчивое тренькнул. А потом затянул песню «Не для меня придет весна»[25].

— Жорж! — буквально на втором куплете, оборвала меня мама. — Зачем эта игра? Ты хочешь специально меня позлить?

— Прости, — произнес я, прекращая. — Устал что-то.

— Порадуй маму. Сыграй что-нибудь еще, но нормальное. Мне понравилась эта твоя баллада. Очень необычная и даже романтичная.

— Трагичная, — добавил Ники. — Но да, полная романтики. Я тоже не ожидал ее от тебя.

— Сыграй, братец. — произнесла Ксения.

— Что сыграть?

— А что хочется, — улыбнулась Мария Федоровна. — Я уверена, что эту жуткую солдатскую песню ты затянул из вредности. Едва ли она у тебя на душе. Что там у тебя?

— Вам не понравился. — пожал я плечами.

Впрочем, я взял гитару.

Минуту или даже полторы в пустую тренькал, вроде как настраиваясь. На самом же деле выбирая песню. Что было сложно. Помнил я их целиком не так много. А выдавать какие-то тексты с анахронизмами не следовало. Наконец, я кашлянул и начал исполнять «Перед грозой так пахнут розы» из советской экранизации «Трех мушкетеров».

Закончил.

Мама первой стала хлопать. Ее поддержали.

— А говорил, что нам не понравится.

— Я решил смягчить… это было сложно. — тихо ответил я. — В конце концов, это твой день рождения.

— А если не смягчать? Спой что-нибудь такое, что тебе действительно хочется, без оглядки.

Я широко улыбнулся.

Отличный прием. Она порой продолжала меня прощупывать, пытаясь лучше и точнее понять, с кем имеет дело. Вот как сейчас. Это ведь было не просто так.

— Мевир аэда фейя Пелеадео Ахилеос… — нараспев произнес я начало Иллиады. — Мама, это не честно. Ты попросила меня не играть, а сама.

— Жорж, ну же, сделай мне приятное.

— Надо было явиться сюда с той безумной поэтессой под ручку. — фыркнул я.

— Жорж!

Я снова фыркнул и обвел взглядом помещение. Все ждали.

Серьезно.

Мне хотелось уйти.

Слишком острый, опасный момент. Но алкоголь, будь он неладен… Я криво усмехнулся. Взгляд нехорошо сверкнул. И я начал напевать без музыки «Þat mælti mín móðir» — песню на старо-норвежском, написанную по мотивам какой-то саги, но всплывшую в контексте сериала «Викинги». В свое время она у меня в плейлисте долго стояла.

Вся соль заключалась в том, что Мария Федоровна, урожденная датчанка и носитель датского языка, в целом поняла смысл. Острый для момента невероятно. Ведь в той песни пелось о том, что мама посоветовала купить корабль и отправиться в викинг, то есть, авантюрное морское путешествие с целью обогащения. Подспудно убивала людей одного за другим.

Она закрыла глаза.

Помассировала виски, когда я закончил, благо, что там буквально один куплет и припев, которые можно по кругу «крутить», сколько душе угодно.

— Какая же ты иногда бываешь язва, — произнесла она.

Остальные поняли отрывочно.

— Что это? — спросил Александр Петрович.

— Мне сказали, что старинная песня из саги. — пожал я плечами и максимально невинно хлопнул глазами.

— О чем она? — поинтересовался Миша.

— Неважно, — отмахнулась Мария Федоровна. — Ты специально хотел меня уколоть ей?

— Я просто не знаю, о чем спеть. А тут песня о матери и сыне.

— Спой о любви. — подавшись вперед, произнесла Ксения.

— Не стоит, милая, — холодно произнесла мама. — Ты разве не видишь, что наш Жорж пьян и дурачится.

Прозвучало как оплеуха. Она умела работать с интонацией.

Я аж вздрогнул.

Зыркнул на нее.

Уж не знаю, что там такого промелькнуло, но она отшатнулась, сохранив, впрочем, лицо. А Ники, что стоял рядом с ней, побледнел как полотно.

Несколько секунд размышлений и я стал пытаться изобразить песню «Когда-то давно» Павла Пламенева. Потом еще… правда, целиком не получалось. Больше фрагменты.

Они слушали.

Молча.

Им было интересно и все в новинку. Просто потому, что этих песен еще не написали. Наконец, мне надоело.

Я встал.

— Жорж, — с придыханием произнес Георгий Михайлович, — а про старину? Только на обычном языке, а то песню про молодого викинга я понял через пень-колоду.

— Языческое, — произнесла Ксения. — У тебя есть такое? Мне кажется, только ты и можешь себе позволить такие песни, остальные стесняются и робеют.

— Почему робеют? — вскинулся Ники. — Зачем доброму христианину петь о чем-то языческом?

— Затем что во все времена было разное и хорошее, и плохое. И о некоторых вещах лучше не забывать. — тихо произнес я. — Вообще, одним из лучших христиан был хРёрик Ютландский из Скьёльдунгов, которого порой считают нашим Рюриком. Точно это не известно. Все-таки Рюрик фигура легендарная, как король Артур. И что там осталось от него за толстым слоем мифов — загадка.

— Неужели и рыцарей круглого стола не было? — ахнула Ксения.

— Откуда они бы взялись? Они только с нормандскими завоевателями в XI веке приехали. Но не переживай — почти вся история про короля Артура это романтизированная выдумка по обрывкам легенд.

— А хРёрик? — спросил Ники. — Почему ты считаешь его славным христианином?

— Он имел привычку время от времени креститься. Когда у него заканчивались деньги он собирал дружину и шел к ближайшему аббатству, предлагая тому заплатить за принятие им крещения. Первые три раза так и поступали. На четвертый аббат послал его к черту, а он и разграбил это аббатство.

— И ты считаешь его славным христианином⁈ — ахнул Ники.

— Да. Потому что он боролся со скверной и разложением в самом сердце христианской общины — в церкви, ибо стяжательство — грех.

Михаил Николаевич хохотнул.

Остальные переглянулись, потрясенные историей.

Я же начал рассказывать им историю о походе Сигурда Крестоносца. С шутками-прибаутками, стараясь вспомнить все самые смачные детали из того ролика Разведопроса, что смотрел.

Ники молчал.

По нему было видно, что его мир трещал и осыпался прахом. То, как я подавал этот поход в корне переворачивало его романтическое представление о крестоносцах. Я же просто ковырял раскаленным прутом реализма в его открывшейся душевной ране, а еще и солью это все активно присыпал, добавляя смачных деталей. А когда я пояснил, что Сигурду было все равно от кого освобождать Гроб Господень, и королю Иерусалима пришлось срочно что-то придумывать… братец закрыл лицо руками.

Мама же хмыкнула.

Она эту историю знала, хотя и в другой подаче. Совсем другой! Например, как позже всплыло, она не знала, что Сигурд и его ребята воспевали валькирий в этом походе. Да и вообще — я развернул перед ними ТАКУЮ байку монументальную, что не пересказать. Сестры ахали для вида, но глаза их горели. Даже Миша и тот вдохновился.

Наконец, я закончил.

Кивнул.

И молча вышел, отправившись на улицу — в парк. Чувствуя себя при этом отвратительно. Я вообще хотел просто посидеть в тишине, борясь со своим гневом, а устроил это чертовое шоу…

* * *

— Ужас какой… — прошептал Ники, смотря в спину брату.

— Почему ужас? Жизнь, просто жизнь, — возразил Михаил Николаевич. — В нем жизни больше, чем в нас вместе взятых. И он пока не знает, что с ней делать. Как молодой конь копытом бьет. Женить его надо. Женить. А то сорвется и дров наломает.

— И то верно, — кивнула императрица.