Глава 7

15 ноября 1892 года. Гатчина

Николай Александрович сидел у окна и глядел на серый, неприютный парк. В комнате было тихо.

— Как в могиле, — невольно произнес он шепотом, а по его спине пробежали мурашки и стало как-то особенно жутко.

Брат уехал и все как-то затихло.

После разговора с Жоржем, мамой и той ночной посиделке его никак не могло отпустить. Остаток ночи не спал. Равно как и утро.

Было страшно и тошно.

А этот взгляд?

В дверь постучались.

— Кто там? — тихо и вяло спросил Ники.

— Николай Александрович, — произнес Победоносцев, голос его был тих и бесцветен, как шелест осенних листьев, — вы посылали за мной. Что-то стряслось? Как проснулся и незамедлительно к вам прибыл.

— Да-да. Конечно. Проходите, Константин Петрович. Прошу вас. — Ники встал и указал на кресло. — Благодарю вас, что нашли время.

— Время для вас, мой дорогой ученик, у меня оно найдется, — ответил Победоносцев, опускаясь в кресло. — Вы дурно спали. И мне кажется, я знаю, как зовут человека, из-за которого эта бессонница.

— Об этом уже судачит весь дворец?

— На удивление нет. Во всяком случае, я не слышал. Но я видел ваш разговор с братом, после которого вы ушли сам не свой. И я видел Георгия Александровича в мрачном и очень тяжелом состоянии.

— Мне казалось, что все об этом говорят.

— Рискну предположить — слуг рядом не было, а остальные участники все еще спят и просто не успели начать сплетничать. Подождите, ближе к вечеру, обязательно начнут судачить. Дворец всегда этим живет.

— Я не понимаю его, Константин Петрович. Совсем. Он стал чужим. Матушка видит в нем надежду, я же — только бурую. Разрушительную и страшную. Жорж… он словно человек, в которого упаковали грозу. Разве что молнии из глаз не сверкают.

Победоносцев долго молчал.

Опытный царедворец, который прошел очень долгий путь, на уровне подсознательных рефлексов реагировал на такие острые и яркие маркеры. «Матушка видит в нем надежду» — прозвучало слишком однозначно. Поэтому он и мялся эти секунды, перестраивая всю стратегию разговора.

Наконец, он произнес:

— Я не верю в случайности, Николай Александрович, ибо на все воля божья. Что мы видим? Ваш брат остался на Кавказе умирать. И врачи, и он сам в этом совершенно уверены… были. Он кашлял кровью и угасал. Быстро и страшно. Но вот что-то случилось. Его медик бежит, а перед этим почему-то молчит, отказываясь отвечать на письма ее императорского величества.

— Один медик, — поправил его Ники. — Второй вполне жив-здоров и сейчас в столице. Братец выписал его к себе. Пристроил дежурным медиком по дворцу.

— Господин Зволянский, провел тайно беседу с медиком Айкановым, и доложил мне, будто бы Александр Яковлевич был попросту сломлен морально вашим братом. Согласитесь, это странно.

— Он не рассказал, каким именно образом?

— Нет. А я и не интересовался.

— Зря. Маменька расспрашивала. И я вам скажу, Константин Петрович, это вышло… кошмарно. Помните то интервью, которое дал Жорж? Первое.

— Про либералов? Конечно.

— Он его задумал еще на Кавказе. И обкатал на бедном Александре Яковлевиче, которого и надломил. Использовал как подопытного. Что заставило его смягчить обороты: очень уж нежный народ у нас либералы.

— И не говорите, — улыбнулся Победоносцев. — Это многое меняет, но не главное. Повторюсь, Николай Александрович, случайностей не бывает. Если Бог исцелил и изменил вашего брата, значит, оно ему зачем-то нужно.

— А если не ему?

— У вас есть подозрения?

— В нем что-то демоническое, как мне кажется, пробудилось. Животное, языческое. Вы бы видели, с каким упоением и воодушевлением он рассказывал о том, как дикие варвары и язычники, по недомыслию нацепившие крест, отправились освобождать Гроб Господень. Убивая и грабя всех, кого встретят на своем пути.

— Они освободили Гроб Господень?

— Да, но… — Ники осекся, чуть помолчал и резюмировал, — это все не по-христиански получилось.

— Вспомните, Николай Александрович, как Господь обошелся с Содомом и Гоморрой. А тут… тут он просто хотел освободить Иерусалим и послал тех, кто это сделает.

— ТАК⁈ — ахнул Николай.

— Неисповедимы пути Господа нашего. — развел он руками.

— Мама вчера сказала ужасные слова. — прошептал цесаревич. — Она заявила, будто бы отец делает вид, что правит, а двор делает вид, что подчиняется. И что это до добра не доведет.

— Мне сложно это как-то комментировать, — пожал плечами Победоносцев. — Она, без всякого сомнения, лучше видит ситуацию. И если это так, становится понятно, отчего наши либералы беснуются… и зачем Всевышний преобразил вашего брата.

— И вы туда же? — с горечью произнес Ники. — Он мне буквально в лицо бросил, что постоянно тихо и спокойно лишь в могиле. Понимаете?

— Понимаю. Это звучит страшно, но…

— Константин Петрович, вам не кажется, что мой брат грезит Наполеоном и Бисмарком? Особенно меня пугает его увлечение этим корсиканским чудовищем.

— Николай Александрович, ваш брат просто восхищается сильными личностями. И как мне докладывали, в салонах он про Петра Великого или Густава II Адольфа говорит ничуть не меньше. А уж в части политики постоянно поминает Елизавету Английскую. Впрочем, довольно регулярно он уходит и совсем в древность, где у него в восхищении великое множество славных и сильных людей начиная с Рамзеса II и Хаммурапи.

— Да?

— Да. Он собрал, наверное, всех. Кроме того, я слышал, как он очень положительно отзывался о нынешнем императоре Японии, сетуя на то, что нам придется с ним драться насмерть.

— А как вы сами думаете?

— Я не могу сделать таких же выводов, что и ваш брат. — осторожно произнес Победоносцев. — Но, как заметил начальник Генерального штаба Николай Николаевич Обручев, у него нестандартное мышление, и, если бы ни он, мы бы продолжали находиться в изрядном заблуждении. Так что — все может быть. Я же, в свою очередь, хотел бы отметить проблемы с управлением теми землями и слабым с ними сообщением. Они словно оторванный ломоть. И если ваш брат прав, то это не беда, это катастрофа, так как серьезно воевать в таких условиях можно лишь против сущих туземцев.

Николай кивнул.

Медленно.

Задумчиво.

Мозаика в его голове, несмотря на полный раздрай, начала потихоньку складываться. Слова Победоносцева, которого он почитал авторитетом в вопросах совести и морали, заставили его покачнуться и от органического неприятия на уровне эмоций перейти к обдумыванию ситуации.

— Что же мне делать? — наконец, спросил Ники после долгой паузы. — Матушка говорит, что я должен принять его как инструмент. Но как я могу принять то, что противоречит самой моей сути?

Победоносцев вежливо улыбнулся.

— Вы, Николай Александрович, человек доброго, христианского сердца. Это ваш величайший дар, но и ваше испытание. Ибо зло часто рядится в одежды добра. Вам будет трудно. Очень трудно. Вас будут терзать сомнения, вас будут пугать. Но помните одно: вы — наследник престола не по своей воле, а по воле Божьей. И Господь не посылает человеку испытаний, которых тот не может вынести. Что же касается вашего брата… Он грешник, причем грешник убежденный, в этом его трагедия. Но будьте внимательны к тем, кто вам будет что-то нашептывать про него. Ищите корысть. Как и в словах тех, кто станет его защищать.

— Даже в ваших?

— Даже в моих, — кивнул Победоносцев. — Человек слаб и всякое может случиться. Георгий Александрович же, несмотря на весь тот балаган с цыганскими плясками, который его сопровождает, за эти несколько месяцев уже сделал больше, чем иные чиновники за десятки лет службы. Из главного я бы выделил те стрельбы, которые позволили открыть глаза на ложь, которой мы сами себя убаюкивали. И вовремя открыть. До войны. А не умывшись кровью во время нее. И второе — это лекарство.

— Какое лекарство? — удивился Ники.

— Он обратился в приют Андреевского собора для испытания лекарства от чахотки. Это мне доложили по линии Синода. И он это не афиширует. И создал, оплачивая из своих средств еще два исследования — иных лекарств.

— Оно действует? Это лекарство.

— Мне сказали, что да. Не без нюансов, но это вполне себе действенное средство на ранней стадии чахотки. Согласитесь, человек укушенный или одержимый бесом таким заниматься не станет. Тем более — так тихо. Его же интервью и выходка с Гиппиус, несмотря на совершенно ужасную форму, нанесли урона врагам трона больше, чем вся наша политика последних десяти или даже двадцати лет.

— Вы одобряете его эти выходки? — удивился Ники.

— Публично — никогда. Только вот так — между нами. Понимаете, он прикидывается типичным русским барином. Шумный, задорный. Ему не хватает лишь цыган раздобыть себе и медведей плясовых для полноты картины. Но это лишь декорации, за которыми он ведет совсем другую работу.

— Но зачем?

— Эта декорация?

— Да. Почему нельзя все это делать чинно?

— Такова его натура, — развел руками Победоносцев. — Хотя… одну мысль мне подсказал Макаров. Я ведь его тоже вызывал к себе поговорить. И он сказал, что Георгий Александрович опасается, что наши враги будут нам вредить. Оттого полагает нужным прятать приготовления до поры до времени. И в этом есть определенная сермяжная правда. Впрочем, даже так принять весь этот балаган мне сложно…

* * *

Я как продрал глаза, просто сел в авто и уехал всем своим кортежем. Не оставаясь на второй день.

Дерзко.

Но я не мог просто больше здесь находиться. Особенно после вчерашнего, испытывая и злость, и стыд за то, что сделал. И зарекаясь пить более пары стопок в будущем. Слишком уж кровь начинала играть, слишком уж хотелось приключений…

Доспал в дороге.

Было неудобно, но я недосып сказался, да еще на свежем, прохладном воздухе.

Добрались до города.

Это я заметил сразу — как въехали на булыжные мостовые, так и глазки открылись. Сами понимаете — кататься по гребенке стиральной доски — удовольствие ниже среднего.

— Останавливай, — скомандовал я.

Вышел.

Размялся.

Попил водички из фляжки. Ей же смочил лицо после сна.

— Как аппараты?

— Исправны вроде.

— Осмотрите бегло. Заправьте из канистр. И поехали, по городу покатаемся.

— Может, до дома и отоспитесь?

— Не хочу. Боюсь, что напьюсь. Вчера натворил глупостей по пьяни. Надо прийти в себя и подумать.

Никто возражать не стал. И уже минут через тридцать мы тронулись дальше. Погода стояла свежая, можно даже сказать прохладная. Ночью явно подмораживало. Но мне нравилось. Мне было хорошо.

Доехали до Невского. Попетляли, свернув с него. Но ближе к Лиговскому вернулись обратно на Невский. Проехали дальше. Добрались до Невской заставы на Шлиссельбургском тракте. И тут один из аппаратов заглох.

Мне же все еще было удивительно мерзко на душе от всего этого великосветского говна. Хотелось к людям. К простым людям — хотя бы просто поболтать. Но они, видя нашу компанию, пугались ее.

Я огляделся.

И приметил чуть в стороне вывеску «Вечерняя воскресная школа». А сейчас как раз было воскресенье. Туда я и направился. Всегда было интересно посмотреть на то, как проходили занятия в такого рода заведениях.

Вошел.

— Что вам угодно? — спросила какая-то бабулька.

Я глянул на нее пустым взглядом и, ничего не ответив, пошел дальше. Она хотела что-то крикнуть или даже попытаться меня остановить, но вошедший следом Никита положил ей руку на плечо и произнес:

— Не шуми, мать.

— Там же занятия идут.

— Так и он не дурак. Сообразит что к чему.

На это уже бабулька не нашлась что ответить. Села на место. А Никита, понимая, что куковать просто так тут будет скучно, решил ее начать допытывать о житье-бытье.

Я это слышал уже краем уха.

Пройдя небольшой предбанник, я открыл дверь в класс и вошел.

У доски стояла молодая учительница, удивительно похожая на Скарлет Йохансон. Только в дурацком платье и без макияжа. Ну и чрезмерно бледная.

Рядом с ней, на стульчике за преподавательским столом сидел какой-то интеллигентного вида мужчина. Но не лощенный, как многие ухоженные чиновники, а простой. Он, к слову, тоже выглядел чрезмерно бледным.

Ну и зал оказался набит рабочими.

— Продолжайте-продолжайте, — примирительно поднял я руки. — Я просто посижу в уголке.

— А вы, простите, кто? — спросила учительница.

— Собираю материалы о работе учебных заведений вашего рода для предоставления в министерство народного просвещения замечаний и предложений.

— Морской офицер? — удивился тот мужчина, который сидел за учительским столом.

— Скоро лед станет. — пожал я плечами. — А бездельничать скучно. Вот ум и упражняю, дабы от безделья не закис, стараясь совмещать полезное с полезным.

— Занятно… — покачал он головой. — Надежда Константиновна, продолжайте.

Она неловко улыбнулась с явной растерянностью, а у меня в голове словно что-то щелкнуло.

Там, в прошлой жизни, когда учился, марксизма-ленинизма у меня хватало с избытком. Да, излет Союза. Да, народ, включая курсантов, воспринимал это все уже крайне скептически. Но… этого было много. И услышав словосочетание «Надежда Константинова» фамилия у меня подставлялась автоматически до сих пор.

Следом всплыли фото, которые я видел многократно.

Не то чтобы я их хорошо помнил, но эта женщина сейчас у доски вполне себе укладывалась в образ, что запечатлела пленка. До Базедовой болезни еще было долго, и она выглядела весьма неплохо. На фоне большинства революционерок так и вообще — эффектно. Жаль только за собой совсем не следила. Да, была чистенькая, но не более. Ее лицо без макияжа казалось достаточно бледным и невыразительным.

Я перевел взгляд на мужчину, который сидел за учительским столом. Попытался вспомнить что-то про этот этап развития «классовой борьбы». Методично отбрасывая фамилии одну за другой. Все оказывались в основном слишком малы или только начинали делать свои первые шаги. Тот же Евно Азеф, как я с трудом вспомнил, обитал где-то в Германии. И не только он. А этот человек… нет, я никак не мог его вспомнить. Все-таки давно это было.

Надежда Константиновна начала рассказывать что-то о географии, но было видно — народ явно был смущен. Я словно бы сломал их какую-то игру или встречу.

Они слушали.

Но невербальное поведение выдавало их состояние. Да и Крупская словно бы импровизировалась. Нет, материал она знала. Просто первые несколько минут была явным образом сбита с толку и словно перестраивалась.

— Надежда Константиновна, — произнес этот мужчина за учительским столом, который встречно меня рассматривал напряженным взглядом, — быть можем, мы воспользуемся удивительно удачным стечением обстоятельств и попросим морского офицера рассказать нам о заморских странах.

— Как очевидца, Георгий Валентинович? — переспросила учительница.

И я расплылся в улыбке.

Ну, конечно же! Георгий Валентинович Плеханов! Только что он тут делает? Он же сидел бирюком в Швейцарии, лишь изредка мотаясь по Европе. Неужели это моя статья вынудила его сорваться?

— Это было бы отлично. Но даже если наш гость не посещал дальних стран, его подготовка должна быть очень основательной в таких вопросах.

— Вас интересует что-то конкретное? — спросил я.

— Надежда Константиновна рассказывала про Францию. Вы могли бы ее дополнить?

Я пожал плечами.

Встал.

Вышел к доске, на которой висела карта. На мгновение задержавшись рядом с этой женщиной. Испытав очередной прилив шаловливости, который, впрочем, я сдержал. Хотя мысли о том, чтобы бы неплохо упредить Владимира Ильича, признаюсь, меня посетили. Тем более что Надежда Константиновна была еще весьма молода и эффектна.

Но я сдержался.

Почувствовала она что-то или нет — неясно. Может и поняла, взгляд мой порой получался слишком выразительный. Вон — потупилась и отошла в сторонку.

Я же взял указку и начал вещать:

— Франция представляет собой пестрое лоскутное одеяло. Можно выделить по меньшей мере десять экономических регионов…

Начал я раскладывать экономику Франции совсем в другом ключе, нежели Крупская, которая, пользуясь моментом, обычно акцентировала внимание на борьбе рабочих с буржуазией. Я же взял совсем иной пласт и освещал борьбу одних групп рабочих с другими группами рабочих, а буржуазии с буржуазией.

По верхам, но с примерами.

После чего ушел глубже и показал то, как Франция разорвана в культурном и языковом смысле. Что обитатели Нормандии с огромным трудом понимают речь выходцев из Марселя. А еще полтора века назад Атлантическая эскадра, стоявшая в Бресте, говорила на бретонском языке, в то время как Средиземноморская, располагавшаяся в Марселе — на прованском.

Рассказал о революции. Только совсем в ином ключе, нежели Крупская. Я шел от величия страны и указал утрату армией и флотом боеспособности, утрату земель, затруднении в торговли, особенно в городах, что изрядно ударило по горожанам. Рассказал о том, что закрылось много предприятий, а их рабочие оказались выброшены на улицу без средств к существованию, потому что продукцию этих предприятий стало некому покупать. Ну и так далее — нагнал жути и разрухи.

А потом коснулся темы расправы над мадам де Ламбаль, которая всю свою жизнь помогала беднякам. Не только находя деньги, но и лично участвуя во многих вопросах, за что имела прозвище у парижан «золотоволосый ангел». И про клятву не забыл. О том, что она поддержала революцию, но отказалась проклинать бывшего короля и королеву, посчитав это низостью. И что потом устроила толпа с ней, забыв обо всех ее добрых делах. А именно жутким образом растерзала, насадила ее голову и сердце на пики, и начала водить кровавый хоровод вокруг тюрьмы, в которой сидела королевская семья, скандируя всякие скабрезности.

— Но позвольте! — возмутился мужчина за учительским столом. — Разве король и королева не были виновны?

— В деле мадам де Ламбаль сначала нужно ответить: в чем была вина мадам де Ламбаль. И действительно ли эта вина была достойна такого наказания?

— Такова жизнь, — развел руками Плеханов, — иногда случаются трагедии.

— Трагедии? Это был осознанный поступок, воплощающий природу революции: не справедливость, но разрушение. Как там звучало? Весь мир до основанья, а затем, кто был никем, тот станет всем. Так, что ли? Хотя стоило бы добавить — если доживет до «затем». И это, не считая логической ошибки.

— Какой же?

— Она простейшая и указывает на слабость математической подготовки автора идеи. Если те, кто был никем, станет всем, то остальным ничего не останется и они станут никем. То есть, ничего фундаментально не изменится. Просто рабы и господа поменяются местами. Ситуация как в древней как мир загадке сфинкса. Как сделать так, чтобы раб после освобождения не захотел завести себе рабов? На практике она так никем и не была решена. Даже в Парагвае, где полвека назад было построено, в сущности, по-настоящему социалистическое общество. Помните, как там все разрешилось? В рамках той же самой загадке сфинкса. Горстка вождей процветала, а остальные были превращены в рабов, трудящихся за еду.

В зале повисла гробовая тишина.

— Впрочем, это все было не так и важно. Потому что каждая большая революция почти всегда заканчивается революционными войнами, как внутренними, так и внешними, которые совершенно опустошают страну. Например, в Парагвае были убиты девять мужчин из десяти. Как вам цена? Во Франции подешевле вышло. Но тоже несколько миллионов мужиков сгорело в потрясениях революционной борьбы и последующих революционных войнах. А остальные потом стали жить хуже. А иначе никак. Страна ведь в разрухе. Франция из нее до сих пор не выбралась.

— Почему же хуже⁈ — возмутился Плеханов.

— Утрата колоний спасает жителей колоний от эксплуатации, но ведет к закрытию фабрик в метрополии. То есть, рабочих выгоняют на улицу. Тяжелые военные и революционные потрясения всегда ведут к разорению государства и народа. К закрытию многих предприятий. К ослаблению рынков и оборота. Из-за чего не только рабочие начинают жить хуже, потеряв работу, но и крестьяне, которые не могут выручать за свои товары старые деньги. В середине XVIII века Франция была мировым гегемоном, а сейчас… обычная шляпа, в которой, впрочем, можно купить буквально все, начиная с президента…

Плеханов хотел мне что-то ответить, но в этот момент открылась дверь и вошел Ермолай. Что произвело немалый эффект. Не каждый день к ним на огонек заглядывает ТАКОЙ казак. Да еще при оружии — вон и шашка, и револьвер, и кинжал.

— Георгий Александрович, можем ехать.

— Благодарю. — коротко кивнул ему я.

Повернулся к Плеханову.

— Вынужден откланяться. Дела не ждут. Передавайте привет нашим швейцарским сидельцам. Отличный выбор, кстати. Англия и Швейцария самый центр нашего современного капитализма. Да-с. Господин Плеханов, если я не путаю?

Он промолчал, хотя глаза его округлились в ужасе. Видимо догадался, кто перед ним.

— Ладно. Неважно. Честь имею.

Я кивнул.

И пошел на выход. Но чертик внутри меня не удержался. И проходя мимо Надежды Константиновны, приобнял ее и поцеловал в щечку.

— Вы вели урок? — спросил меня Ермолай, когда мы поравнялись.

— Своего рода. — ответил я. — Просто небольшой доклад по политэкономии и экскурс в историю для местного кружка социалистов.

— Что простите? — хлопнул глазами Ермолай, кладя руку на шашку.

— Пойдем, даже такое образование лучше, чем ничего. Ликвидация безграмотности — вот сверхзадача, к которой у нас никак не подступятся по уму. Тотальная и всеобъемлющая…

Мы вышли.

Надежда Константиновна тронула щеку, которую я ей поцеловал, и испуганно спросила Плеханова:

— Что это было?

— Полагаю, это был великий князь Георгий Александрович собственной персоны.

— Великий князь? — волной разнеслось по рабочим.

— Интересный он человек… — хмыкнул Георгий Валентинович. — Он ведь нас сразу раскусил. И вас, Надежда Константиновна, узнал. И меня, хотя не сразу. Как вы обратились ко мне по имени-отчеству, так и признал. Хорошо у них охранка работает… ловко…

— Но почему он все это устроил? Позвал бы казаков… и…

— Да кто его знает? — пожал плечами Плеханов. — Решил поиграть, словно кошка с мышкой? Да. Мне, пожалуй, придется срочно покинуть страну. Прежде посещения всех намеченных мною кружков. А вы, Надежда Константиновна, все отрицайте. Меня же называйте проходимцем, который представился чиновником из министерства. И будем надеяться, что вас не тронут… Но каков гусь! И слова про ликвидацию безграмотности… однако…

На следующий же день, вечером в квартиру, где жила Надежда Константиновна с матерью, постучали.

Довольно поздно. Когда они уже собирались спать. Было страшно, но Надежда, укутавшись в платок, открыла. И почти сразу отшатнулась. За дверью стоял казак.

— Надежда Константиновна Крупская? — спросил он басом.

— Да, — пошептала она.

— Тогда это вам, — произнес казак и протянул какую-то посылку.

Она взяла ее в свои руки и чуть не рухнула под тяжестью. Казак же, не прощаясь, ушел. И чуть погодя за окном послышалось цоканье копыт.

Надежда открыла посылку.

Внутри были книги.

Новые книги по географии и экономике. Включая статистические временники и разного рода исследования да справочники всех мастей. Также там лежал конверт с двумя тысячами рублей и короткое письмо без подписи.

«Не забывайте ухаживать за собой и про макияж. Ладно, что среди революционерок симпатичную даму найти — уже величайшая сложность. Словно какой-то парад уродцев женского пола. Так и те редкие обаяшки — сплошь нечесаные лахудры. Это позор революции».

Она как стояла, так и рухнула на пол, потрясенная до глубины души.

Мама прочитала.

Молча.

Взяла конверт. Пересчитала деньги. И пожав плечами, заявила:

— Хам. Но может себе позволить.