Глава 8

3 декабря 1892 года. Санкт-Петербург

До Зимнего дворца от моего было идти минут пять по набережной. Но я не мог себе отказать в удовольствии покуражиться немного. Поэтому выехал целой кавалькадой из восьми автомобилей. Сделал пять кругов вокруг резиденции императора и остановился у парадного крыльца.

Ну а что?

Им все равно, а мне приятно.

Вышел.

И чинно пошел по Зимнему дворцу в облике «а ля натюрель». Мой мундир морского лейтенанта дополняли специальные очки для защиты глаз, которые я поднял на лоб, неся головной убор в правой руке. Еще имелись кожаные перчатки. Большие. Кавалерийские с развитыми крагами.

На левом боку кортик и подсумок с тремя снаряженными револьверными обоймами.

На правом боку сам револьвер в особой кобуре для быстрого извлечения.

А поперек пуза за ремнем кавказский кинжал — кама.

Красота?

Огонь! Просто огонь!

Папа мне даже как-то высказал:

— Зачем тебе этот кинжал⁈ Зачем⁈

— Врагов резать! — имитируя кавказский акцент, ответил я.

— Так, у тебя кортик есть!

— Он чтобы врагов колоть! — на голубом глазу отвечал я.

— А револьвер?

— Папа, ну очевидно же, чтобы врагов сначала стрелять, а потом бить по голове рукояткой. Ты же понимаешь — я моряк. А на море случаются абордажи.

— Какие абордажи⁈

— Как какие? Решительные! Представь, ты вышел ночью в гальюн, а тут шведы через фальшборт лезут…

— Что ты несешь⁈ — с болью в голосе произнес Александр 3.

— Как что? Бред. Шведы не решатся. Они зассут на нас задираться. Мда. Пусть на абордаж лезут японцы или британские индусы.

— Боже…

И так по кругу.

Прямо в духе знаменитой игры про «купи слоника».

Впрочем, он держался недолго. Просто отмахнулся и все, дозволив мне в индивидуальном порядке нарушать правила ношения формы таким вот образом. Так что теперь я ни на одно семейное мероприятие не приходил без такого обвеса.

А сегодня я вместо фуражки надел папаху. Мохнатую такую папаху. Холодно же. В таком я и ввалился на тихую семейную встречу.

— Жорж! Что это за чертовы пляски ты устроил? — спросил император.

— Экипажам ценз выкатываю.

— Чего? — залип отец.

— Ну… ценз, ваше императорское величество. Как на кораблях.

— Но зачем?

— Мне тоже безумно интересно узнать, на кой черт был введен этот самый ценз. А также убрано звание капитан-лейтенанта и капитана третьего ранга.

— Как зачем?

— Что дает ценз на кораблях, папа? Отбор усидчивости и невзрачности.

— Почему? — спросила Мария Федоровна.

— Мам, это же очевидно. Цензы большие. Пройти их можно, только если тебя держат в команде. То есть, ты сидишь тихо-тихо, не задаешь вопросов, проблемы замалчиваешь, инициативы не проявляешь и так далее. Иными словами — это отличный инструмент отбора самых недееспособных военных моряков.

— Люди поумнее тебя посчитали иначе! — нахмурился император.

— Уверен, что они все были в чинах адмиральских. А ценз работает как отсечка именно на низах. Потом он уже фиктивен во многом. Так?

Отец промолчал, но не стал возражать.

— Значит, я прав. — улыбнулся я и, кинув толстую папку на журнальный столик, плюхнулся в кресло рядом; посмотрел на отца и добавил: — Вот скажи мне папа, зачем им нужны конкуренты? Зачем им нужны беспокойные подчиненные? Выпил. Закусил. И в Париж — со шлюхами кордебалет устраивать. А флот? Да плевать на него. Им там нужна тишь да гладь, да божья благодать. Да-с. Чтобы отвлекаться поменьше.

— Ты забываешься! — процедил отец.

— Понимаю, мои слова звучат ужасно неприятно, но тебя просто обманули. — пожал я плечами. — Кинули как простофилю на базаре, и пользуясь твоей нелюбовью к шуму и беспокойству, развели на флоте тухлое болото. Вот я и подражаю как могу. Тебе понравились мои цензовые прокатки? Жаль только убрать промежуточные звания не могу. Их просто нет. Никаких нет. У меня же просто водители. Хотя ради шутки надо будет ввести капитан-водителя или еще какую-нибудь дичь вроде старшего генерал-адмирал-водителя.

Отец промолчал.

Недовольно зыркнул, но промолчал.

— Если не ценз, то как иначе? — серьезно спросила мама.

— Экзамены, сертификаты, учения, маневры. Публичные притом. Чтобы подмахивать было нельзя и договариваться. Как при Петре. Конкурс ежегодно объявлять и отбирать по конкурсу на повышение самых толковых, наплевав на выслугу и ценз. Если человек не обладает нужным объемом знаний, умений и навыков, то он и не должен подниматься. Ну и за боевые заслуги тем паче двигать. А то у нас любят высиживать, прикидываясь ветошью. А потом мы удивляемся, спрашивая с этих толстожопов, как с умных. Что смешно само по себе. Они же, мама, другим местом привыкли работать. И это не голова. Впрочем, я не за этим пришел. Я по поводу жениться.

— Нашел кого? — оживилась она.

Да и папа явно выдохнул. Ему этот разговор решительно не понравился. Слишком уж грубо и жестко я позволял себе выражаться.

Я бросил на журнальный столик свою папаху, которую все еще держал в руке, и взяв папку, раскрыл ее и начал доклад.

Систематический.

Просто перечислял все владетельные или правящие дома, которые подходили под правила, действующие в Российской империи. И называл женщин, которые в них имеют подходящий возраст и состояние, то есть, не замужем. Упомянул даже дом Бонапартов, отчего у Александра Александровича аж лицо перекосило, словно гадость какую съел.

— А что такого? Это императорский дом. И в глазах народных масс намного авторитетнее и легитимнее, чем Бурбоны. Хочу напомнить, этот проходимец Луи-Наполеон был Бонапартом и народ принял его переворот и возрождение империи. Сам народ. А вот Бурбонов пришлось сажать там на трон сообща европейским державам, силой, и они не удержались. Да и в Испании их положение весьма шатко. Дом выродился. Впрочем, неважно. — отмахнулся я и продолжил.

Завершил общее перечисление.

— Итого сорок девять девиц, рожденных между семидесятым и семьдесят восьмым годом. Включительно.

— Внушительный выбор, — заметила Мария Федоровна.

— Если бы… если бы… — тяжело вздохнул я и перешел к самой мерзкой части доклада.

Я брал листок с именем потенциальной невесты. И называл сначала биологические проблемы, указывая на тяжелые наследственные болезни близких родственников и ее собственные недостатки. Потом отмечал внешние данные. Ну и переходил к политическим да экономическим последствиям.

— Да дались тебе эти внешние данные! — в какой-то момент вскинулась императрица. — Это же династический брак!

— Мама, ты у нас красивая. Папе повезло. А мне ты зла желаешь? Хочешь импотентом сделать или чего похуже?

— Сынок! Не груби маме! — рявкнул Александр III.

— А в чем тут грубость? Она у нас красавица. Разве нет?

— Тут не поспоришь, — резко сдал назад император.

— Вот. А теперь представь. Просыпаешь ты утром не с ней, а с Агафьей.

— Кто это⁈ — резко подобралась Мария Федоровна.

— Служанка. За цветами в парке присматривает. Ну та. Ты ее видела. Лицо словно сушеная картошка.

— Ох! — выдохнул император, вспомнив ее. — Ты смерти моей желаешь?

— А я об чем? — улыбнулся я. — Или сердечный удар хватит, или медвежья болезнь приключиться с перепугу. Так что я предлагаю роту «квазимод» вывести за скобки. — произнес я, потрясая листами. — Если, конечно, вам нужны законнорожденные внуки, а не армии бастардов. Да-да мама. Если женщина мужчине некрасива детей не будет, разве что по пьяни, но это будут больные дети почти наверняка.

Мама нервно скривилась.

Папа как-то неловко хохотнул, опасливо скривившись и покосившись на Марию Федоровну.

— Жорж ты говоришь о принцессах, а не о кобылах. Прояви хоть немного уважения. — произнес Ники.

— Хорошо брат. Как пожелаешь. — произнес я и посмотрел на следующий листок.

Там была Алиса Гессен-Дармштадская. Та самая Алиса, с которой братец уже переписывался. Отчего я невольно усмехнулся. Ядовито.

Брат напрягся.

Еще не понял почему, но эта ухмылка моя ему решительно не понравилась. Но когда я начал читать…

— … таким образом, Алиса внешне красива, но с высокой вероятностью, является носителем малокровия. Напоминаю. Малокровие передается с вероятностью пятьдесят процентов. Мальчик окажется болен этой гадостью, а девочка станет носителем. То есть, ее дети мужского пола могут болеть малокровием. Риски совершенно недопустимые. Да, есть шанс на то, что Алиса здорова. Но невысокий, так как она от природы весьма бледная. Само по себе это ничего не значит, но при подозрении часто выступает признаком носителя. Да, есть шанс, что она родит здоровых мальчиков. Но он один к четырем. Поэтому — такая себе история. Тем более что политических или экономических выгод этот брак не несет. Одни убытки. Так как она близкая родственница королевы Виктории. А у нас с Англией вражда. И конца края ей не видно. То есть, эту без всякого сомнения красивую женщину, будут использовать во вред России и ее интересов. Безвозмездно. То есть, даром. Примерно также, как Россию весь XIX век вынуждали решать внутренние проблемы германских аристократов за свой счет.

Николай молчал.

Просто смотрел отсутствующим взглядом перед собой и молчал, словно его парализовало.

Мама же торжествующе на него смотрела.

Как победитель.

Потому как она методично выступала против Алисы. А тут такие козыри.

И этот торжествующий ее взгляд длился до того момента, как я перешел к графу Парижскому и его дочек. И на пальцах обрисовал брак с этими особами как пустой и даже проблемный. Ведь он приведет к обострению с Францией. Денег не даст. Влияния не даст. Земли не даст. Династические связи внятные не даст, потому что старшая сестра хоть и вышла за наследника португальского престола, но это ничего не значило. Потому как Португалия находилась под тотальным влиянием Англии и не имела никакой самостоятельности во внешней политике.

— В общем, шляпа все эти Бурбоны, — констатировал я, откладывая листок.

Теперь уже Ники глядел на маму торжествующе.

Ему Елена Луи-Филипповна де Бурбон была даром не нужна. Более того — лично неприятна. Мама же пыталась убедить его взять именно ее в жены. А тут я со своими листочками.

Наконец, я закончил.

Отложил последний листок и сказал:

— Все.

— Как все? — удивилась Мария Федоровна.

— Вот так вот. Все. Сорок девять девиц оказались непригодны в жены великим князьям. В особенности сыновьям правящего императора. Мда. Один сплошной брак. Даже с учетом квазимод — выбора нет. Либо отбраковка по здоровью, либо по политическим последствиям. Вот такая вот петрушка, мама.

Она промолчала.

Император так и вообще уже минут пятнадцать как смотрел в окно и отстранился. Он устал. Я его тупо перегрузил ненужной ему информацией.

— Ты забыл про Бога, — с укором произнес Ники. — Говоря про мою Алису, ты забыл про его проведение. Если мы будем молиться, он нам поможет.

— А если нет? Ты готов к тому, что твой сын будет страдать малокровием и лет в пятнадцать — двадцать умрет на твоих руках? Ты готов к тому, что твоих дочерей никто не захочет брать в жены? Ты готов к тому, что твоя семья будет страдать? Страшно страдать от этого жуткого чувства безысходности.

— Жорж!

— Что я не так сказал? — повел я бровью. — Алиса прекрасна. Но ее красота — наша ловушка. Комплексно. И по ее здоровью, и по политическим последствиям.

— Хорошо. Кого ты предлагаешь?

— Мы в тупике. Системном. Он решается двумя способами. Первый — отмена законов, утративших смысл. Например, мы можем вернуться к практикам ранних Романовых со смотром невест. Когда можно брать буквально любую женщину в жены.

— Это немыслимо! — резко выкрикнул Александр III, вспомнив, что устроил его отец с княгиней Долгоруковой.

— Второй способ. Выбрать подходящую кандидатуру. И провести формальную легитимацию. Например, купить где-нибудь у греков маленькую скалу. Даровать ее вместе с владетельным титулом. Внести в каталог Гота.

— Ты сейчас шутишь? — осторожно спросила мама.

— Британские Черчилли — уважаемый род, не так ли? Они пошли по первому пути.

— А второй… это же продажа титулов!

— И что? У нас большая часть современных сливок аристократических купила свои титулы в XIV-XVI веках. И ничего. Никто не кашляет. К тому же, это не продажа титула. Это дарование титула. Да, в интересах династии. Ну так и что? Разве толковые невесты для сыновей императора того не стоят?

Все промолчали.

Переваривая.

Я же встал.

Бросил на журнальный столик папку. Не забирать же это с собой? Взял папаху. Надел ее. Лихо щелкнул кинжалом и пошел на выход, бросив на ходу:

— Пойду водителям ценз выкатывать, а то перед флотом неловко… мда… и надо бы заглянуть к той чокнутой поэтессе, побеседовать о стихах, муж, я уверен, будет не против. Или даже к одной революционерке… хм… выразить свое отношение к революции более генитально, что ли.

Император проводил меня взглядом, буркнул:

— Скоморох.

— Шут. — добавил Николай Александрович.

— Может быть, поэтому он и позволил себе сказать нам правду в лицо? — спросила Мария Федоровна.

Император удивленно на нее глянул и опешил. Его жена была задумчива как никогда. Он такой ее редко видел.

— Ты считаешь? — осторожно спросил Александр III.

— Да. И это жутко. Просто в голове не укладывается. Но и отмахиваться от всего этого не получится. Аргумент его слишком весомы. Не так ли, мой мальчик? — резко сменив тон на едкий, уточника Мария Федоровна у Ники…