Глава 9

3 декабря 1892 года. Санкт-Петербург

В помещении было удивительно тихо.

Разве что часы тикали так громко, что буквально били по вискам.

Георгий ушел, а августейшая чета и наследник престола остались переварить то, что произошло.

— Ники, мой мальчик. Что же ты молчишь? — спросила Мария Федоровна.

Наследник же встал и молча отошел к окну, исподволь с ужасом поглядывая на папку, оставленную на журнальном столике, словно на самую ядовитую змею в мире. А в его голове все еще звучали слова брата — сухие и безжалостные: «Мальчик окажется болен… девочка станет носителем болезни… ее будут использовать во вред России и династии». Ему было жутко и тошно…

И тут вновь заговорила императрица:

— Ты прекратишь этот роман, Ники. Немедленно. Сегодня же сядешь и напишешь ей. Твердо. Ты — наследник престола, а не гимназист.

Николай не обернулся.

Его плечи опустились, но несмотря на подавленность он все же произнес:

— Это жестоко, мама. Они ни в чем не виновата. Ты не знаешь ее.

— Я знаю достаточно, — отрезала Мария Федоровна. — Я знаю ее бабку — королеву Викторию, которая считает себя хозяйкой мира. И она сует свой нос в дела всех своих детей, оказывая влияние на них. Вполне успешно. Мать Алисы страдала от душевных хворей[26]. Ее брат страдал от малокровия, отчего и умер. Этого тебе мало?

— Это слухи! — с болью в голосе воскликнул Николай, наконец обернувшись. — Врачи ничего не доказали. Да и Жорж сам признал — шанс есть!

— Один к четырем! — императрица повысила голос. — Ты готов поставить будущее династии на один к четырем? Ты — будущий император! Ты, чья задача обеспечить престолонаследие и родить здоровых сыновей, а не молится о чуде, которого может и не случиться!

Александр Александрович тяжело вздохнул и вступился за сына:

— Довольно, Минни. Ты уже высказалась. И ты, Ники, сядь. Хватит метаться по комнате, словно загнанный зверь.

Николай нехотя подчинился, опустившись в кресло напротив матери. Его лицо было бледным, а в глазах застыло выражение глубокой обиды.

— Я не стану сейчас говорить о том, что твой брат вел себя несносно. Словно трактирный забияка. Словно его любимые мушкетеры из третьесортного романа этого графомана Дюма. Это не имеет значения. А вот то, что он сказал — важно. Если он хотя бы наполовину прав, то мы не имеет права рисковать.

— Это просто горькая и неудобная правда, — произнесла императрица.

Император жестом остановил ее.

Чуть помедлил, подбирая слова, и продолжил:

— Когда я был молод, я видел, что творил ради чувств мой отец. И чем это едва не закончилось для всех нас.

Мария Федоровна чуть подалась вперед и пояснила:

— Твой отец говорит о том, о чем мы никогда не говорили при вас. Но сейчас, кажется, пришло время. Когда мы с ним поженились, это был строго политический союз. Я вообще должна была выйти за его старшего брата. Но тот умер от чахотки. И под венец меня повел не один, а другой. Но это ничего не меняло. Браком сочетались не мы. Это был союз двух держав. И то, что позже мы смогли полюбить друг друга редкий дар. Почти чудо. Исключение из правил. Рассчитывать на такое, выбирая спутницу жизни — непозволительная роскошь.

— Мама, ты хочешь сказать, что Жорж, который тут выбирал невест, словно кобыл на базаре, прав? — с ужасом в глазах спросил Николай.

— Да. — тихо, почти шепотом ответила императрица. — Хотя я бы предпочла менее циничный способ обсуждения.

— Я ей обещал… — еще тише ответил Николай.

— Ты ей ничего не обещал! — резко вскинулась Мария Федоровна. — Ты обменивались письмами, как брат и сестра. Это была дружеская переписка, не более. Никаких обязательств! Никаких формальных договоренностей! И ты, как честный человек, обязан теперь завершить эту историю, пока она не зашла слишком далеко!

— Но это бесчестно! Я дал ей надежду! Я позволил ей думать!

— Ты позволил себе увлечься! — резко отрезала императрица. — Ты молод, она красива. Все это естественно. Но наследник престола не имеет права на то, чтобы такие увлечения зашли слишком далеко.

— Ники, — вмешался император. — Я понимаю, что тебе больно. Но важно другое. Ты — мой наследник. Ты — будущий император. И ты должен понимать: твоя жена — это мать будущего императора. И если она родит больных детей, это ударит не только по вам. Это ударит по всей России. Ты понимаешь это?

Николай поднял влажные глаза.

— Но разве нет другого пути, папа? Разве нельзя проверить, действительно ли она больна? Вдруг Жорж ошибается? Вдруг она здорова?

Мария Федоровна холодно усмехнулась.

— И как ты предлагаешь это сделать? Привезти ее в Петербург и отдать на изучение медикам? Даже если бы это было возможно, а это невозможно, сам факт такого поступка стал бы оскорбление для всего Ганноверского и Гессенского домов. Королева Виктория была бы в бешенстве. Есть вещи, сынок, которые нельзя делать, не разрушив репутацию. И нам не остается ничего, кроме как опираться на слухи. А они прямо указывают на непозволительно высокие риски.

— Но ведь Жорж предложил купить скалу…

— Или поменять правила, — перебила его мать. — Сорок девять девиц и ни одна не подошла. Это катастрофа. А ведь рассматривал даже дочерей султана и черногорских принцесс. И нам действительно придется что-то делать, как бы это ни было неприятно.

Николай ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— Если правила будут пересмотрены, — заговорил он быстро, — то, может быть, тогда…

— Тогда мы будем выбирать, — перебила его мать, — не из сорока девяти, а из гораздо большего количества претендентов. Однако твоя Алиса все равно не проходит. Сразу по двум причинам. Тут и здоровье, и политические последствия.

— Но мама!

— Она любимая внучка королевы Виктории. Ты понимаешь, что это значит?

— Это преувеличение! — воскликнул Николай. — Алиса никогда бы не стала…

— Твоя Алиса, — жестко перебила его императрица, — будет делать то, что ей скажет ее бабка. Не сразу, не открыто, но будет. Поверь — я знаю, о чем говорю. Потому что она женщина, а женщины, особенно молодые, особенно в чужой стране, всегда слушают тех, кому доверяют. И доверять она будет своим подругам и своей семье, а не тебе. Во всяком случае, поначалу. Кроме того — ты слишком мягкий, слишком податливый. Это Жорж Алису загнал бы в стойло, словно молодую кобылку, а будет ее тенью, растворяясь в своей любви и ее красоте.

Александр Александрович поморщился. Ему не нравилось, когда Минни начинала говорить такими категориями, но и возражать не стал.

— Как отец? — шепотом спросил Николай, глянув маме прямо в глаза.

— Что? — переспросил император, который отвлекся и не потерял контекст этой нравоучительной беседы.

Мария Федоровна нехорошо прищурилась и холодно процедила:

— Ты сегодня же напишешь Алисе письмо и объяснишь ей, что ваши отношения не могут иметь продолжения по причинам, которые ты не в праве разглашать. Попросишь у нее прощение и пожелаешь ей счастья. Это будет тяжело, но это — единственный честный путь.

— Честный? — горько усмехнулся Николай. — Обмануть девушку, которая мне верила, это честно?

— Это честно по отношению к России, династии и семье. — отрезала императрица. — Твои личные чувства в данном случае вторичны. Ты — наследник, а пьяный гимназист. Ты обязан думать о державе, прежде чем о себе. И ты это сделаешь!

Николай закрыл лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы все это оказалось дурным сном, чтобы он проснулся в своей постели в Гатчине и ничего этого не было.

Александр Александрович встал с кресла, подошел к сыну и тяжело опустил руку ему на плечо.

— Я знаю, что тебе паршиво. Но это пройдет. В конце концов, взгляни на брата. Год назад он умирал в одиночестве и отчаянии на далеком Кавказе. А сейчас — шатает Петербург. И к девкам у него правильное отношение. Ту свою туземную красавицу не бросил. Пристроил. Он не Михаил Михайлович, который ради своей страсти пренебрег Отечеством.

— Жорж кровавый шут и скоморох!

— А кем был Петр Великий? — спросила Мария Федоровна.

— Сынок, — продолжил император. — когда-нибудь ты встретишь ту, которая будет и красива, и здорова, и политически выгодна. И ты полюбишь ее. Может быть, не так, как эту Алису, но полюбишь.

— А если нет? — глухо спросил Николай.

— Значит, останешься холостяком и передашь престол брату, — пожал плечами император.

— Ты забываешь, — нервно добавила Мария Федоровна, — что Жорж и сам еще не женат. И если он будет продолжать в том же духе, то его «армия бастардов» станет реальностью. Сначала эта дикарка. Потом безумная поэтесса.

— А она уже с пузом? — удивился Александр III.

— Пока не видно. Но с него станется. К счастью, они больше не встречались, но чем черт ни шутит? Впрочем, лиха беда начало. Мало ли в Санкт-Петербурге странных женщин? Не удивлюсь, если он затащит к себе в постель какую-нибудь бомбистку, чтобы пощекотать нервы, или того хуже.

— Мне кажется, что он слишком увлекся этим Дюма, — фыркнул император.

Мария Федоровна же повернулась к сыну и продолжила:

— Я понимаю, что ты меня сейчас ненавидишь. Я готова это пережить. Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо, что уберегла. А пока я даю тебе сутки, чтобы ты написал письмо и принес его мне.

— Тебе? — нервно вскинулся Ники.

— Мне. Я прочту его перед отправкой.

— Ты не доверяешь мне?

— Я не доверяю твоему сердцу. Ты можешь написать так, что это даст ей ложную надежду. Или хуже того — скомпрометирует тебя, если попадет не в те руки. Письмо должно быть твердым, ясным и не оставлять никаких недомолвок. И я лично это проверю.

— Милая моя Минни, — произнес император, обнимая ее за плечи, — не дави на него. Дай ему время. Сутки — это очень мало.

И подмигнув сыну, кивнул ему на дверь. Дескать, проваливай, пока я ее держу.

— Ты куда⁈ — вскрикнула императрица.

— Не могу, мам. Прости. От переживаний живот скрутило! — быстро выходя, ответил ей Ники, благодарно кивнув отцу.

Когда дверь за ним закрылась, Александр Александрович тяжело рухнул в кресло и потер ладонями лицо.

— Боже мой, Минни… до чего мы дожили. Мы ведь только что буквально раздавили собственного сына.

— Мы спасли его. Если бы не Жорж, этот мальчишка бы сгубил всю династию.

— Жорж… — император нервно хмыкнул. — Он совсем от рук отбился и одичал. Ты видела, как он смотрел на меня, когда говорил о флоте? Словно я — старый дурак, которого обвели вокруг пальца.

— А разве не так? — с нескрываемым ядом в голосе спросила Мария Федоровна.

Император аж вскочил.

— ЧТО⁈

— Твои братья водят тебя за нос. А ты и рад обманываться, чтобы не ругаться с ними. Разве нет?

— Опять с Марией Павловной поругалась?

— Знаешь, как Жорж называет Алексея Александровича?

— Да чего тут знать? Ругает он его. В чем-то за дело. Но снимать его с должности — это скандал.

— Он его называет боровом, милый. Понимаешь? Он его даже не ругает. Он его презирает. Как животное, которое совсем забыло службу.

— Грубо… ну так и что? Я не хочу устраивать грандиозный скандал, снимая его с должности. Да и Владимир будет резко против. И адмиралы. Кроме того, кого ставить вместо него? Жоржа. Но это смешно!

— Жорж всего лишь лейтенант. Пока. Сейчас его нельзя ставить. Но можно начать давить на борова.

— Фу, не надо. Не называй его так. — поморщился император.

— Я считаю, что тебе нужно почаще вызывать борова, — с нажимом произнесла Мария Федоровна это прозвище, — к себе на доклады. Чтобы он был постоянно в поездках. И чтобы положение генерал-адмирала ему стало невыносимо. То есть, нам нужно вынудить его подать в отставку. Но не сейчас. Позже. Как наш сын будет готов.

Император задумался.

Идея о том, чтобы просто почаще приглашать брата в гости, отрывая от Парижа, и тем вынудить подать в отставку, ему откровенно нравилась. Так как позволяла избежать скандала в семье. В особенности с Владимиром…

* * *

Я же отправился кататься по городу. Благо, что снег был вполне укатан санями.

Было тошно и грустно.

Медея после нашего разрыва снова увлеклась религией. Из-за чего даже помыслить было нельзя о возобновлении романа. Соваться туда было бы откровенным скотством.

Общался.

Иногда даже в гости заходил. С подарками. Но после того приватного разговора держал дистанцию и был подчеркнуто тактичен.

Вот.

А женщину хотелось.

И я сублимировал как мог, в том числе рискованными эпатажными выходками. Что, судя по всему, быстро превышало все разумные пределы.

— Георгий, вам не кажется, что вы пересаливаете? — спросил меня вчера Владимир Александрович в кулуарах, тихо. — Город кипит. Отец при упоминании вашего имени вздрагивает. Я думаю, что вы увлеклись с солью. Так можно и испортить блюдо.

— Но вы же не знаете, что я готовлю. — подмигнул я ему тогда.

— А что? Расскажите. Мне страшно интересно.

— Понимаете, меня удивительным образом раздражают все эти пудели в париках и их томные наследники. Я держусь старой французской традиции, в которой настоящий дворянин готов нести свою честь на острие своего клинка. Веселые времена были. Веселее. Живее.

— Они прошли. И их не вернуть. — покачал он головой с вежливой улыбкой.

— Отчего же? Посмотрите на генерала Скобелева. Всю жизнь пробегал под пулями и умер на проститутке. Чем не образец? — улыбнулся я.

— Вы так говорите, словно это что-то стоящее.

— Как по мне — это намного лучше, чем преставиться на водах от мочекаменной болезни. Или от клизмы в процедурном кабинете…

Мы еще поболтали, но в целом он отстал, сделав свое дело — передав послание Света. Не остановиться. Нет. Умереть пыл. Так как это начинало раздражать…

Уныло.

Слишком быстро они не выдержали.

Теперь же я ехал по городу и разглядывал лица прохожих. Зачем? Хотелось прочитать настроения, почувствовать ткань города. Хоть какое-то развлечение.

И тут у Казанского собора я увидел ее — Зинаиду. Раскрасневшуюся от мороза и о чем-то оживленно говорящую с незнакомыми мне личностями.

Развернулся, ибо я проскочил. И остановился буквально в паре шагов от нее:

— Привет ударникам полураспада! — жизнерадостно воскликнул я.

— Георгий Александрович! — воскликнула Зинаида, и было видно — глаза ее вспыхнули, как у мартовской кошки. — Какая же вы язва!

— Вы меня еще скифом или киммерийцем назовите!

— В поистине варварской страсти вам не отказать.

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Преодолеть пространство и простор! Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор. — продекламировал я, постаравшись изобразить что-то в стилистике позднего Маяковского.

— Боже! Что это⁈ — ахнул один из спутников Гиппиус.

— Новый век. Новая реальность. — пожал я плечами.

— Георгий Александрович, а можно с вами прокатиться? — спросила поэтесса.

— Зинаида! — взвился этот ее спутник.

— Никита, пересядешь на второе авто? — спросил я у казака. — Прокатим даму?

— Конечно, прокатим, — хохотнул этот казак.

И Зинаида, игнорируя возмущения своих спутников, забралась ко мне в автомобиль. Хотя они особенно и не возмущались. Скорее удивились такому ее смелому поступку.

Домой я ее отвез уже на следующий день. Ближе к обеду.

Впрочем, мы не только аморально разлагались, но и обсуждали поэзию. Серьезно обсуждали. Оказалось, что после той ночи она сильно надломилась и пыталась найти себя заново. Писать ничего в стиле декаданса не могла. Даже обсуждать не могла. А идеи Мережковского ее откровенно раздражали. Не явно и не сильно, но слушать его совершенно не хотелось.

Зинаиде казалось, что весь ее старый мир рухнул и она сидит на ступеньках, засыпанных битым стеклом. Когда же я продекламировал кусок из марша авиаторов, ее зацепило.

Серьезно.

Она стала выпытывать. Ну из меня и полились разные стихи и обрывки песен XX и XXI века. Например, с горем пополам удалось припомнить «Я не вступаю в безнадежный бой» от Альвара.

— Я не вступаю в безнадежный бой. Зверь неспособен к саморазрушению… — медленно повторила Зинаида. — Боже! Это же ваш гимн!

— Нет. Но свой гимн я тебе прочесть не могу.

— Но почему⁈

— По той же причине, почему демон никогда не назовет свое настоящее имя. Это ключ к управлению и контролю.

— Какая занятная метафизика…