Эпилог

15 марта 1893 года. Санкт-Петербург

Капель.

Она, казалось, была повсюду. Будто весь город собирался уже растаять. Причем по ночам изрядно подмораживало, порождая утренние аттракционы для прохожих.

Я ехал по Невскому.

Не спеша.

На своем новом автомобиле.

Мотор Огнеслава работал ровно, а развитый глушитель, «срисованный» мною с древнего вазовского, неплохо гасил излишний шум. Хотя, конечно, древним он был только для меня — здесь вершина эволюции.

Позади, отставая где-то на полсотни шагов, катилось второе такое авто — с охраной. Водитель и четыре бойца. Битком, то есть. Я же ездил налегке — лишь с запасным водителем и одним бойцом…

У Гостиного двора я ее и увидел.

Сначала даже не понял, просто взгляд почему-то зацепился. Дама и дама. Приличное приталенное пальто с пелериной и меховой отделкой. Аккуратная шляпка, из-под которой выбивалась прядь волос. Но осторожно. Чуть-чуть. Словно на разведку. Спина прямая. Стоит и беседует с кем-то.

Ничего примечательного.

Таких было полно.

И только когда она повернула голову, я ее узнал.

Крупская.

Надежда Константиновна собственной персоной.

Я затормозил.

Врубил реверс-муфту и сдал назад, подруливая к тротуару. Посылочка точно пошла ей на пользу. Ухоженная. Ей-ей. Даже губы тронуты помадой, но сдержанно, без вызова.

Поравнялся с ней и остановился. Почти одновременно с этим рядом остановилась вторая машина. Публика у Гостиного начала сразу окружать автомобили, которые собирали зевак не хуже пожара.

— Надежда Константиновна! — окликнул ее я. — Какая встреча!

Она уже смотрела на меня. Звук автомобиля и ее привлек.

Но смотрела холодно.

Ровно.

Даже в чем-то зло.

— Ваше императорское высочество, — произнесла она, чуть качнув головой, вроде как изображая поклон.

— Гуляете? Сплетенки собираете? — спросил я, кивнув на ее хмурую спутницу.

— Мы обсуждаем книги. — гордо и с каким-то вызовом произнесла эта вторая дама.

— С таким выражением лица? — улыбнулся я, не отводя глаз от Крупской. — Мне кажется или вы хотите мне что-то сказать? Возможно, матом.

Брови ее взлетели вверх в удивлении.

— Надежда Константиновна, — покачал я головой, — вы совершенно не умеете скрывать свои мысли. Они у вас на лбу проступают крупными буквами. Заголовочными просто.

Она несколько секунд молчала, явно борясь с собой. Благоразумие требовало вежливо попрощаться и как можно скорее раствориться в толпе. Но женщина, которая умеет вовремя замолчать — не занимается революцией. И мне доставляло особое удовольствие наблюдать, как на ее лице отражается внутренняя борьба.

Наконец, природа победила.

— Извольте, — произнесла она тихо. — Зачем вы дали второе интервью? Первое было хотя бы честным. А второе… вы же смешали нас с грязью и всё переврали!

— Либералам нужно было бросить кость, — пожал я плечами.

— Кость⁈ — она чуть не задохнулась. — То есть, мы — кость?

— Конкретно вы, допустим, молодая женщина. — произнес я, внимательно ее осмотрел и кивнув, добавил: — симпатичная молодая женщина. Да и ваша спутница на кость непохожа. Слишком упитанная.

— У меня диабет! — вскинулась она.

Я ее проигнорировал, продолжая смотреть Крупской в глаза. Приведя себя в порядок и нанеся макияж, она еще сильнее напоминала Скарлетт Йоханссон в сценическом облике. И это было весьма и весьма забавно.

— Вы ушли от ответа, — строго произнесла она.

— Либералов нужно было занять делом. — пожал я плечами. — Консерваторов грызть им не по зубам. Не анархистов же им как цель вывешивать? Это было бы совсем смешно.

— Смешно? Стало бы это смешно, да? — в ее голосе зазвенел металл. — Это низко.

— Это политика.

— Настоящий политик никогда бы до этого не опустился!

— Политика, моя милая, это не про мораль, а про эффективность. И если ты смог толпу городских сумасшедших занять хоть каким-то полезным делом — значит, ты справился. Социалисты же в России, да и не только, в целом крайне деструктивны.

— Вот как? — процедила она. — Зачем же вы помогли?

— Вы мне понравились. Люблю людей, которые искренни в своих попытках помочь людям.

— И все же вы считаете меня деструктивной.

— Именно так. — улыбнулся я. — На одной чаше весов лежит ваша преподавательская деятельность — очень светлая и полезная работа. На другой чаще — стремление не улучшить жизнь людей, а устроить хаос и сломать все до основания. А затем… — я усмехнулся, — а затем, как водится, начать увлекательную борьбу за власть на руинах старого мира. Ибо желающих порулить этими обломками будет столько, что весь Невский не вместит. Здесь обычная подмена целей и понятий. Не борьба за народное счастье, а борьба за власть… стремление к власти. Вы просто хотите править. Не только вы лично. Просто — социалисты. Из-за чего они и предлагают все разрушить, чтобы попытать свое счастье в хаосе мутной воды.

Она вскинула подбородок.

Щеки порозовели.

Глаза сверкнули… но ответила она достаточно сдержанным тоном:

— Борьба за власть⁈ Личная корысть⁈ Разрушить все⁈ Вы видели, как живут ткачихи? Четырнадцать часов у станка, угол за занавеской, дети при фабрике с восьми лет. Их жизнь не нужно разрушать — она уже разрушена. Мы лишь хотим…

— Сжечь дом, потому в нем завелись клопы, — перебил я.

— Построить новый дом! — сверкнула она глазами. — В котором клопов не будет вовсе!

— Равно как и печей, стекол, лавок и, боюсь, изрядной части жильцов. Впрочем, даже если поначалу клопов там и не будет, то не стоит обнадеживаться — заведутся. И тараканы заведутся. Тараканы вообще — самые преданные домашние животные. Их даже кормить не надо. Да. Обязательно заведутся. Нету такого дома, чтобы не заводились. Понимаете, в чем комедия, Надежда Константиновна? Я ведь не спорю с диагнозом. Он верен. Люди живут скверно, трудятся много, получают мало. Я спорю с методом лечения. Вы предлагаете головную боль исцелять гильотиной. В принципе — метод рабочий. Отрубленная голова перестает болеть. Но пациенту легче не станет.

— А что предлагаете вы? Раздавать милостыню нищим у ступеней Нотр-Дам де Пари?

Я улыбнулся как можно более добродушно и ответил:

— Милостыня — это когда раздают рыбу. Я предлагаю раздавать удочки.

— Ой ли?

— За последние полгода я оснастил всем необходимым полсотни школ для рабочих и бедных детей. Лично. На свои деньги. В лечебнице при Андреевском соборе на Ваське уже который месяц идут вполне успешные испытания лекарства от чахотки. Дешевого, кстати. То есть, оно будет доступно и бедным. Боюсь ошибиться, но это больше, чем сделали все наши российские социалисты для простого народа лет за десять. Конкретного. Материального.

— Мы просвещаем!

— Просвещение, Надежда Константиновна, это изучение наук. Вы же формируете секты. Я почитываю газеты социалистов. И могу вам так сказать: сущая муть. Их редакторов нужно уволить за некомпетентность.

— О! Вас они так задевают?

— Меня? Едва ли. Просто читать их приходится, чтобы держать руку на пульсе. А читать скучно. Что в этих газетах? Процентов восемьдесят их содержания сводятся к оскорблениям, призывам к свержению власти и самолюбованию. Все. Остальное — всякого рода организационные вопросы. Просто поток грязной, мутной воды.

Она не стала отвечать, лишь усмехнулась с легким пренебрежением.

— Отличный прием, Надежда Константиновна, — подмигнул я ей. — В ситуации, когда возразить нечего так и надо. Надо только добавить, что я варвар, который не понимает высоких целей прогрессивной части нашего общества.

— Вы просто хотите оставить фабрики их хозяевам, а власть сохранить за все этими… — она запнулась, сообразив, куда ее несет.

— Договаривайте уж, — усмехнулся я. — За все этими Романовыми. Смелее, здесь все свои. Один Романов, пять казаков и полсотни зевак.

— Вы сами это сказали, — сухо заметила она.

— Власть, Надежда Константиновна, только кажется привилегией. И только лишь идиоты ее таковой и почитают. Но на деле это ответственность, помноженная на одиночество. Желающих ее захватить — легионы. Умеющих ею распорядиться — единицы. Ваши товарищи по этой части хороши особо. Люди, которые не управляли даже артелью, начитавшись книг о политэкономии от человека, который не мог даже прокормить свою семью, решили, что уже готовы управлять государствами. Это звучит не смело. Это звучит как анекдот.

— История рассудит, — тихо сказала она.

— Обязательно рассудит, — легко согласился я, вспоминая события 1991 и 93 годов, которые происходили на моих глазах.

Кто-то скажет — случилась измена.

Да.

Ну так и что? Никто ведь с оружием в руках не побежал защищать Страну Советов. Даже ее рьяные апологеты. И это был диагноз. Во всяком случае — для меня. Конечно, у всех были шикарные оправдания. Но это было неважно.

Не то чтобы я был противником Союза. Нет. Я в нем родился и вырос. В прошлой жизни. И воспринимал его как данность, без пустого возвеличивания или порицания. Но главное — там, в 91-ом, молодым офицером, я осознал главное. Любое значимое общественное потрясение ведет лишь к одному — к власти прорываются мерзавцы и проходимся, а народ страдает.

Всегда.

И я не хотел этого.

Меня тошнило от «французской булки» этой империи. Но вместе с тем я приходил в ужас оттого, что будет, если начать это все «разрушать до основания». И сколько миллионов людей умрут прежде срока. А сколько обнищают или будут попусту страдать.

Борьба и единство противоположностей в чистом виде.

Она молчала.

Внимательно и даже с каким-то подозрением смотрела мне в глаза и молчала. Видимо, мои мысли тоже слишком явно отразились там, где не нужно.

И тут прилетел легкий шквал, дернув полы ее пальто. Надежда Константиновна зябко повела плечами и спешно все оправила.

— Холодно, — наконец произнес я. — Стоим посреди Невского. Мерзнем. Зеваки вон уже пари заключают, о чем это великий князь с барышней четверть часа беседует. И ставки, я подозреваю, делают самые вздорные.

— Действительно, — покосилась на них Крупская, снова поежившись от холода и сырости.

— Предлагаю продолжить в тепле. Чай у меня отменный. Да и спор наш занятный.

Вот теперь она растерялась по-настоящему.

Впервые за весь разговор.

Она посмотрела на меня, на автомобили, на казаков, снова на меня. И в ее глазах чувствовалось удивительная смесь взаимно исключающих мыслей и эмоций.

Я ее не торопил.

Стоял и ждал.

Минута.

Другая.

Капель отсчитывала секунды не хуже метронома.

— Этот визит ничего не значит, — наконец, произнесла она строго, когда любопытство взяло в ней вверх.

— Разумеется, — согласился я. — Ровным счетом ничего. Чай вообще самый бессмысленный и безобидный из напитков.

Она бросила на меня подозрительный взгляд — не издеваюсь ли. Я же постарался изобразить лицо честнейшего человека империи. Полагаю, что именно так выглядят все мужчины, которые обещают не приставать к даме, приглашая ее к себе.

Мгновение.

Надежда Константиновна приняла мою руку и решительно села в авто. Словно нырнув в прорубь.

Я же даже немного растерялся.

Ну а что? Я ведь до конца не верил, что она согласится. Но теперь… теперь это уже было настоящим вызов. Делом чести, если так можно выразиться. И попыткой упредить Владимира Ильича в его любви… кхм… к революции…

Мотор фыркнул.

Толпа ахнула.

И мы понеслись по Невскому сквозь капель, солнце и лужи навстречу чему-то новому и крайне занятному…