Глава 16. Оскорбление чести Лабранша

Начальник охраны Его Высокопреосвященства шевалье де Монфор шел по коридору дворца, позвякивая пряжками на сапогах. Но неожиданно остановился. Его внимание привлек разговор двух придворных, стоявших в нише окна. Это были молодые люди шевалье де Лоррен и виконт де Вард.

– Этот Лабранш в последнее время часто появляется при дворе, – говорил Лоррену Вард. – Но я о нем ничего не знаю. Говорят, что никому не известно, кто родители этого человека. Уверен, что он и сам не знает.

Огюста де Лабранша шевалье не раз видел в Лувре и молодой человек был ему приятен. То, что виконт де Вард злословит о нем, очень не понравилось де Монфору.

Шевалье де Лоррен куда-то ушел и виконт остался один. Мишель уже намеревался подойти к нему, но тут появились граф де Бельфлер и уже упомянутый Лабранш.

– О, сударь, – заметив виконта де Варда, окликнул его граф. – Я как раз хотел с вами поговорить. На днях до меня дошли слухи, что вы распускаете грязные сплетни о друге моего отца господине де Монфоре. Хочу предупредить вас, чтобы вы так больше не делали.

Вард посмотрел на друзей равнодушно и даже насмешливо. Он собирался было что-то ответить, но поблизости раздался голос Монфора.

– Я собирался пройти мимо, но тут назвали мое имя. Или мне послышалось?

Все обернулись. Мишель с улыбкой подошел и остановился рядом с Огюстом.

– Господин де Вард, вы действительно говорили обо мне за моей спиной?

Улыбка исчезла с лица шевалье. Взгляд моментально стал холодным и острым.

– Возможно, сударь. Уже не припомню, – промолвил де Вард.

Это был довольно приятной наружности брюнет лет двадцати-двадцати двух. Его черные глаза смотрели дерзко. Но даже столь удивительное для его возраста самообладание не скрывало некоторую тревогу.

– Дело в том, что я уже не впервые слышу подобное. И хотел бы, чтобы вы высказали мне свои претензии в лицо.

– При свидетелях? – уточнил Вард.

– Конечно.

– Вам не кажется, что это неделикатно? Я не хотел бы говорить такие вещи при посторонних.

– От чего же? Ведь вы уже это делали. Прощу вас еще раз – выскажете мне свои обвинения в глаза.

– Речь идет о вещах, которые вас порочат, шевалье, – заметил виконт де Вард. – Вы уверены, что хотите это слышать?

Лабранш и Бельфлер переглянулись.

– Говорите, сударь, говорите, – подгонял Варда Мишель.

– Ну хорошо. Говорят… Что вы вместо того, чтобы выполнять задания Его Высокопреосвященства, бросаете службу и ездите к некой замужней даме. И что эта дама связана с врагами нашей власти – фрондерами. Стало быть, вы не только задеваете честь ее самой и ее супруга, но и предаете интересы кардинала…

– Откуда до вас дошли подобные глупые слухи – мне не интересно, – заметил Монфор. – Но разносите их вы. Даже не будучи уверенным в их правдивости. Я понял, какую даму вы имеете в виду. И поверьте, если ее муж узнает, что вы упоминаете о ней в подобном контексте, вам несдобровать. Шпагой он владеет мастерски.

Виконт де Вард пораженно молчал.

– Я не обязан перед вами оправдываться. Но все-таки скажу. Я люблю эту женщину. Люблю до безумия. Но она выбрала своего супруга. Ее не в чем упрекнуть. А с фрондерами, как вы знаете, давно покончено.

Все, включая Варда, смотрели на него удивленно.

– Теперь, господин де Вард, надеюсь, вам больше не придется распространять порочащие меня слухи.

Виконт поклонился.

– А еще надеюсь, – продолжал де Монфор, подходя ближе к молодому человеку, – Что вы вообще откажетесь от своей дурной привычки злословить. Ведь если вы настолько щепетильны, что ставите мне в вину совершенно обычное для любого мужчины увлечение, то тем самым вы обязуетесь сами никогда не совершать ничего недостойного, идущего против чести. Поэтому молитесь, чтобы до меня не дошла какая-нибудь история, в которой будет замешано ваше имя.

– К чему эти угрозы? – спросил де Вард.

– Я еще не все сказал, – резко перебил его де Монфор. – Когда вы говорили о чести женщины и мужском благородстве, это вызвало во мне даже некую гордость за молодое поколение. Приятно, что юноша вашего возраста не стремится похитить честь дамы, а напротив – защищает ее.

Вард сжал челюсти, не понимая, к чему ведет шевалье.

– Почему же тогда около четверти часа назад вы говорили шевалье де Лоррену, что виконт де Лабранш не знает своих родителей? Тем самым вы порочили его мать и отца.

– Сударь, я сам разберусь, – обратился Огюст к Монфору.

Но тот мягко отстранил его.

– Не перебивайте меня, молодой человек! – продолжал он, не сводя глаз с де Варда. – Это не тот вопрос, который решается шпагой.

Ошеломленный Вард молчал.

– Вы сейчас же извинитесь перед господином де Лабраншем за то, что оклеветали его, – продолжал Монфор.

– А если нет? – спросил де Вард. – Тогда поединок? Которому вы так стремитесь помешать…

– Нет, милостивый государь, – спокойно остановил его Мишель. – Вы ошибаетесь.

– Тогда что же?

– Я пойду к королеве и попрошу приказ о заключении в Бастилию. В который впишу ваше имя. Ее величество настолько доверяет мне, что даже не станет уточнять, чье имя я собираюсь туда вписать. Таким образом вы, милостивый государь, отсидите в тюрьме три года за оскорбление господина Лабранша, его матери и отца.

В те времена Бастилия страшила всех. Поэтому Вард повернулся к Огюсту и произнес:

– Сударь, я приношу вам извинения. Вы сами видите, что я вынужден это сделать под действием тирании. Лучше уж дуэль, чем подобное… Думаю, мы с вами теперь станем врагами.

– Говорите за себя, сударь, – возразил Лабранш. – Лично я не держу на вас зла.

Вард почувствовал себя окончательно униженным.

Граф де Куси, не желая появляться у госпожи де Кардона, приехал к Скаррону и тут же столкнулся с герцогиней.

– Наш общий друг скоро будет тут, – сообщила она.

– Я надеюсь, вы имеете в виду аббата?

– Ну конечно, граф. Столь долгое пребывание вдали от света явно не идет вам на пользу.

– Я задал вопрос, а не попросил оценки моей сообразительности, – недовольно произнес Арман.

– О, извините. Аббат Дюамель-Дюбуа приедет сюда через пару минут.

– Спасибо огромное за четкий и ясный ответ, а не за сарказм, которого у вас хоть отбавляй.

Герцогиня некоторое время молча смотрела ему в глаза. Потом вскинула подбородок и уже повернулась, собираясь уйти, когда он, удержав ее за локоть, произнес:

– Простите, сударыня.

Бланка чуть кивнула, давая понять, что не обижается.

– Как ваша дочь? Я слышала, что у нее произошло большое несчастье.

– Она уже приходит в себя. Сегодня вернулась в Париж.

– Бедный Филипп. Бедная Александрин. Она так любила его… Овдоветь в семнадцать лет! У нее хотя бы есть сыночек от его плоти.

На ее попытку придать своим словам многозначительности граф и бровью не повел. Лицо его оставалось невозмутимым. Не поворачиваясь к ней спиной, он медленно отступил, шаг за шагом, а она осталась стоять. Герцогиня увидела появившегося в дверях Анри. Издалека отвесив ей поклон, он направился прямиком к другу. Почти сразу оба дворянина словно испарились.

Бланка уже собиралась покинуть салон Скаррона, когда заметила шагавшего к ней стремительной походкой Огюста, увидела его чистый взгляд, его улыбку, демонстрирующую весь жар открытого сердца юноши девятнадцати лет от роду…

Аббат приехал из Испании во Францию тайно и всего на пару дней. В разговоре с Арманом он предложил тому высокую должность в Испании, долго уговаривал, убеждал, говорил, что графа там очень ждут. Но Арман был непоколебим. Он сказал, что не собирается никуда уезжать.

– Мне кажется, графиня была бы не против уехать, – неожиданно промолвил Анри. – Там она могла бы вести блистательную светскую жизнь, это же так подходит ее характеру. Или ей теперь нравится жить в замке?

– Вы намекаете, что я заточил жену вдали от людей, словно дракон какой-то, и никуда ее не пускаю? – вдруг вспылил граф.

В глубине души Арман понимал, что Анри в чем-то прав. Он и сам заметил за собой появившуюся со временем ревностную потребность держать супругу в поле зрения и всегда быть в курсе того, куда и зачем она отправилась. После ее поездки во Флер Нуар граф настаивал, чтобы она никуда не выезжала без его ведома. Особенно опасался он отпускать ее в Париж. Сама вероятность их встречи с Монфором, возраставшая здесь, вызывала у графа ярость. Но, слава богу, пока графиня ни словом не обмолвилась, что хочет в столицу.

Александрин же хоть и вернулась в Париж, никого не хотела видеть. Однако герцогиня де Кардона была исключением. Когда она приехала навестить баронессу, та бросилась к ней в объятья.

– Моя девочка, – говорила Бланка прижимая к груди Александрин. – Я сегодня была у Скаррона и встретила там вашего батюшку. Он сказал, что вы в Париже. И вот я сразу поспешила к вам.

Выразив соболезнования и немного поговорив с баронессой де Брионе о ее супруге, герцогиня перешла к рассказу о последних событиях при дворе. Словно между прочим упомянула, что Николя Фуке очень изменился, даже похудел.

– Думаю, он по-настоящему влюблен, – вздохнула Бланка.

Александрин никак не отреагировала. В глубине души она считала себя виновной в смерти мужа и зареклась заводить романы. Хотя все время думала о Фуке и корила себя за это.

***

После перепалки с де Вардом Монфор, граф де Бельфлер и виконт де Лабранш вышли из Лувра вместе.

– Шевалье, я должен поблагодарить вас за то, что вы заступились за меня перед де Вардом, – сказал де Монфору Огюст. – Но думаю, лучше меня это сделает другой человек. Я хочу познакомить вас со своим опекуном.

– С радостью познакомлюсь с ним. Кто же это?

– Один благородный господин. Граф де Куси.

Монфор резко остановился, глядя на виконта с удивлением.

– Я прекрасно знаком с графом.

– Да? Как это здорово! – воскликнул Лабранш.

Мишель был в некоторой растерянности и не знал что думать. Он впервые слышал о том, что его друг взял под опеку этого юношу.

– Мы вместе служили на море. Хоть граф и старше меня, но мы очень сдружились. Правда, сейчас, увы, общаемся редко…

Монфор произнес последние слова медленно и задумчиво.

– Кстати, вы знаете, что граф в Париже? – спросил Огюст. – Если вы с ним дружны, возможно, вы захотите с ним встретиться.

– Арман в Париже? – удивленно воскликнул Мишель.

– Да, граф здесь. Я, правда, сам еще не видел его. Но знаю, что он был у поэта Скаррона. Вечером поеду к нему в гостиницу. Если хотите, присоединяйтесь.

– Думаю, если бы граф желал увидеться со мной, он бы сообщил, что приехал, – с сомнением проговорил де Монфор. – Боюсь, что помешаю вам.

– Нет, что вы! Граф де Куси приехал только сегодня и довольно спонтанно. У него здесь какие-то срочные дела. Поэтому, скорее всего, он просто не успел вам сообщить.

– А откуда вы знаете тогда, что он здесь?

– От его дочери, – просто ответил Огюст. – Баронесса вместе с отцом приехала в столицу. Когда я узнал от… неважно от кого.. что Александрин здесь, то сразу поспешил к ней, чтобы выразить соболезнования по поводу кончины ее супруга.

В гостинице Армана не оказалось. Санчо передал Огюсту записку, в которой было сказано, что граф ждет его в таверне напротив. Когда начальник кардинальской охраны и виконт вошли в помещение, то увидели за одним из столов Армана, барона де Бодуана и аббата Дюамеля-Дюбуа. Граф в изысканном темно-синем бархатном костюме сидел спиной к двери, поэтому не видел вошедших. Аббат, увлеченный беседой, также не обратил внимание на появившихся в зале старого друга и юношу. Барон, что-то доказывающий Анри на счет одного из сортов вина, и подавно не смотрел вокруг.

– Добрый вечер, господа, – сказал остановившийся рядом де Монфор.

Арман поднял глаза на друга. Казалось, он нисколько не удивлен его появлению. Но и не рад. Бывшие сослуживцы сдержанно поприветствовали друг друга, после чего граф поднялся и обнял виконта. Тот с искренней радостью бросился к опекуну. Извинившись, Арман сказал, что скоро вернется и увел воспитанника с собой, чтобы поговорить наедине. Появился граф спустя полчаса уже без Лабранша.

– Спасибо, Монфор, что не дали Огюсту впутаться в неприятную историю, которая могла закончиться дуэлью, – сказал он. – Юноша мне все рассказал. Боюсь, тема его происхождения будет часто подниматься разного рода сплетниками… Когда-то я забрал ребенка, подкинутого одному человеку… Но мне не хотелось бы, чтобы эта история где-либо обсуждалась. Поэтому я сохранил ее в тайне.

– Это понятно, мой друг, добрые дела благородные люди всегда должны держать в тайне, а не кичиться ими. Я вас понимаю, – ответил Монфор.

Арман бросил короткий взгляд на Анри, но тот словно и не слышал ничего, сидел, склонившись над клочком бумаги, и что-то записывал. Потом поднял голову, с довольным видом откинулся на спинку стула и произнес:

– Я написал песню.

– Тогда пойдемте ко мне, – предложил Арман. – Вы нам ее исполните. И там мы сможем пообщаться в спокойной обстановке.

– Понятное дело, граф от шумных пивнушек отвык. Еще бы, у него в замке вышколенные слуги подают роскошные кушанья, а гости окружены вниманием и заботой, – шепнул Монфору барон де Бодуан. – Я там кучу времени провел. Уезжать не хотел.

Мишеля гложила одна мысль. Друзья приехали в Париж и даже не сообщили об этом ему. Выходит, если бы он случайно не познакомился с Огюстом, то не узнал бы, что они встречались. Кстати, Огюст… Зная Армана, в принципе можно было подумать, что он помог маленькому подкидышу. Но воспитывать его с детства, держа это втайне от всех?

Во Франции сотни брошенных детей и маленьких сирот, но почему именно этому мальчику решил помочь Арман? Почему в таком рвении опекать обездоленных он не помогает какому-нибудь монастырю, где воспитываются сироты? Граф и шевалье поднимались по ступеням.

– А как графиня относится к вашему питомцу?

Арман в смятении резко повернулся, рука замерла на золоченом завитке перил, глаза его как-то лихорадочно сверкнули, но сказать он ничего не успел – на площадке лестницы показался барон, а следом ступал Анри. Бодуан что-то громко говорил, чем отвлек друзей от разговора и Арман так и не ответил. Но мысли де Монфора упорно возвращались к воспитаннику графа на протяжении всего вечера.

– Я планирую пробыть здесь неделю, – рассказывал барон.

По его словам, где-то поблизости с его владениями есть прекрасные земли и мельница, которую совершенно не используют. Сам он, конечно, вряд ли заинтересовался бы этим, но его управляющий, человек хваткий и деловой, предложил попытаться прибрать это все к рукам, естественно законным образом.

– Винные погреба у меня переполнены. Виноградники каждый год радуют богатым урожаем. Скот тоже, тьфу-тьфу-тьфу, здоров и поголовье уже внушительное. Так что земли не помешают, тем более с сочной травой, и у реки. Теперь займусь еще и мукомольным производством.

Бодуан уговаривал Армана тоже подольше остаться в столице. Но тот категорично заявил, что завтра же отправляется домой.

– У него там такое чудо! – воскликнул барон, обращаясь к Монфору и аббату. – Я к детям всегда был равнодушен. Но этот мальчуган мне понравился. Подрастет – будем его на охоту брать.

– Да, мальчик хороший, – проговорил Арман. – На Армэля в детстве очень похож. Вот только дядюшку его мы теперь вообще не видим.

В голосе графа сквозило едва заметное сожаление. Но через секунду печальное выражение сошло с его лица, и он напомнил Анри о песне.

– Да, песня… Хотелось бы исполнить ее в присутствии и остальных моих друзей – Армэля, графини… Ну что ж… – аббат осторожно поправил драпировку, украшавшую висевшую на стене шпагу.

– Я пригласил бы вас в свой замок, но вы сами сказали, что у вас нет времени.

– Почему только аббата? – возмутился барон.

– Он прячет там некоторых людей от всех. Потому что они его, – пошутил Анри.

– Это он о ком? – непонимающе спросил Бодуан.

– О моей жене, – ответил граф равнодушно. – А вам, дорогой друг, вообще грех жаловаться. Вы у меня больше месяца провели.

– Да, и надо сказать, это время было проведено великолепно! – усмехнулся толстяк.

Непринужденная атмосфера, царившая между друзьями, все-таки разительно отличалась от той бездумной, веселой дружбы, связывающей их в молодости. Было очевидно, что Арман и Анри несколько отстранены и не настолько открыты перед друзьями, как, например, барон. Если Анри был таким всегда, то Арман значительно изменился за эти годы. Череда событий, едва не поссоривших графа и Монфора навсегда, мешала шевалье чувствовать себя в окружении друзей комфортно. Особенно смущало Мишеля то, что Анри был посвящен во все эти тайны. Но он молчит. Молчит ли?… Вон все обмениваются с графом взглядами, тихо переговариваются… Какие дела связывают друзей? Может уже и рассказал аббат обо всем? Нет. Не мог. Анри хитер, не всегда добр, но не подлец.

Санчо принес вино и закуску. Потом, исполняя приказ графа, подал аббату гитару. Тот пару минут наигрывал какую-то мелодию, после чего сообщил, что готов. Арман сел в кресло и, закинув ногу на ногу, приготовился слушать. Бодуан даже отвлекся от только что им облюбованной бараньей ножки. Заиграла музыка и Анри запел.

Мишель не смог бы подобрать слова, если бы его попросили рассказать о своих ощущениях. Песня пробрала до мурашек. Арман. Задумчивый, гордый, властный. Чуть нахмурился, но явно растроган. А спокойный и мягкий взгляд темных глаз Анри, казалось, блестел от слез. Ни хитрости, ни насмешки, ни высокомерия… Добряк Бодуан – самый простой и искренний, если шевалье не показалось, смахнул слезу. Монфор и сам слушал с совсем несвойственной ему, опытному, закаленному в боях солдату, сентиментальностью.

Перед тем как расстаться, аббат незаметно для других кивнул графу и вскоре оба вышли.

– Мазарини недавно прислал письмо. Официальное приглашение на какой-то прием для меня и графини, – тихо сказал Арман Анри.

– И что графиня?

– Она не знает об этом. Я ответил вежливым отказом, сослался на то, что у нас случилось несчастье. Теперь вот думаю, не сделал ли я ошибку.

– Вам нужна дружба с Мазарини?

– Нет, конечно. Но и враг мне такой не нужен.

– Вы хорошо подумали над моим предложением?

– Да, мой ответ неизменен.

– Не хотите посоветоваться с супругой?

– В таких вопросах я сам принимаю решение. Как, впрочем, и в любых других.